Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Я почувствовала дыру. У восточного края, перед тем как догасить третьего. Там было что-то — и вдруг не стало. — Она встала передо мной, перегородив коридор, и вблизи оказалась ниже, чем казалась в чаше, и моложе. Злость её была адресована пустому месту в мире, которое не спросило её разрешения. — Заслон Хольта. Ему сорок лет. Он не мог взять и сдохнуть сам по себе ровно в ту секунду, когда мне это было нужнее всего.

Значит, она знала и руну, и имя мастера, который её ставил. Этого я не ждал. Я многого не ждал от грозы практикумов — например, что гроза помнит, чей заслон стоит у восточного края.

— Может, устал, — сказал я. — Сорок лет — это много. Всё однажды устаёт.

— Не ври мне, цоколь. — Это прозвучало без злобы, почти по-деловому. — Я весь свет вижу. Тонкого не вижу — мне так и говорили, и я не спорила, мне хватало. А ты… — Она поискала слово и не нашла того, какое искала. — Ты как-то не так смотришь. Это ведь ты погасил его. Сам. Чтобы он не лопнул мне в спину. — Она сказала это и сама, кажется, чуть удивилась, услышав, как это звучит. — В задние ряды. Где стоял ты.

— Я стоял, — повторил я. — Это всё, в чём я хорош. Стоять и смотреть.

— И врать. — Но обвинение из голоса уже ушло — осталось что-то другое. Она склонила голову набок, разглядывая меня заново, будто я был задачей, которую ей вдруг стало не лень решить. — Почему не крикнул? Я бы поправила. Мне это — раз плюнуть, у меня бы хватило и на заслон, и на столпа разом.

— Я кричал однажды, — сказал я. — Утром. Одному человеку, про трещину в его светоче. Знаешь, что он ответил?

— Что?

— «Спасибо, чашка».

Она помолчала. Потом коротко качнула головой.

— Скучно, — сказала она. — Не ты. Они. — И пнула носком сапога каменную крошку к стене так точно, что та щёлкнула в щель между плитами. — Чем у вас тут только головы заняты.

Она вдруг шагнула ближе и кивнула мне за плечо, на стену коридора, где в нише горел старый дежурный светоч.

— Раз ты такой глазастый. Что с ним?

Я не обернулся — я его уже прочёл, по привычке, едва вошёл в коридор.

— Доживает. Узор поплыл, потёк вкось лет пять назад. Сейчас держится на одной жилке из трёх. Если никто не поправит — к зиме погаснет совсем. Не лопнет, просто тихо уйдёт.

Она обернулась на светоч, прищурилась, постояла. Потом подняла ладонь, почти небрежно — и светоч вспыхнул ярче, чем нужно, так что в стекле тонко щёлкнула старая прожилка.

— Осторожнее, — сказал я.

— Это было осторожно, — сказала она без тени смущения и опустила руку. Светоч тут же вернулся к прежнему тусклому горению.

— Я вижу, что горит, — сказала она наконец. — И всё. Просто горит.

— А я вижу как. И почему. И сколько ещё. — Я пожал плечами. — Толку, правда, немного. Я вижу, что он умирает, а поправить как следует мне нечем. Глазастый калека — вот кто я такой.

Она молчала, переваривая. Кажется, впервые ей попалось что-то, чего у неё не было и чего нельзя было ни отнять, ни купить силой; она смотрела на меня так, будто я был не цоколем, а редкой поломкой, которую вдруг стало интересно разобрать.

— Если ты столько видишь, — сказала она, — почему тогда последний? Видеть же полезнее, чем жечь.

— Скажи это куратору. В поле, говорит он, не будет времени читать, демон не подож…

— Скучно, — перебила она на полуслове и зевнула — открыто, не прикрывшись, как зевают, когда собеседник тянет. — Куратор, поле, демон. — Она махнула рукой, разом сметая всех троих. — Сильных пруд пруди, цоколь. Я одна стою троих. А такой, как ты, — один.

— Один и есть, — согласился я. — Последний в списке всегда один. На то и последний.

Она не засмеялась, но в лице у неё что-то дрогнуло, будто шутка попала глубже, чем я метил.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Вереск.

— Вереск, — повторила она, пробуя слово на вес, как пробуют монету на зуб. — Ты последний на курсе.

— Каждую десятидневку.

— И ты единственный во всей чаше, кто стоял лицом к восточной стене, когда все, включая куратора, смотрели на меня. — Это не был вопрос, и я не ответил. Она ещё секунду держала меня взглядом, и в нём проступило то, чему в Веретене не было места и что тут же испугалось самого себя. До уважения было далеко — скорее его дальний бедный родственник: любопытство. Сильным редко бывает любопытно. Им незачем — мир и так приходит к ним сам.

— Странный ты, цоколь, — сказала она наконец, и уголок рта у неё дёрнулся: не то усмешка, не то её черновик. И пошла было вверх, к крыше списка, где ей и место. На середине подъёма обернулась — второй раз за день, а до этого, я уверен, не оборачивалась на меня ни разу за два года.

— В следующий раз, — сказала она, — если опять увидишь, что моя стена сейчас сдохнет, — не молчи. Крикни. Я услышу.

— Никто никогда не слышит, — сказал я. Без обиды — обижаться на это я разучился годам к пятнадцати.

— Я не никто, — бросила Ирис Дольган и ушла вверх, и шаги её были лёгкие и быстрые, шаги человека, которому никогда не приходилось беречь силы на обратную дорогу.

Я постоял ещё немного в опустевшем коридоре, остывая. Где-то внизу старый мастер Хольт ещё не знал, что его сорокалетний заслон мёртв; завтра обнаружат, поохают, спишут на усталость камня, поставят новый — и никто, никогда не свяжет это со мной. Так было правильно. Так всегда и было: я вижу, я тихо делаю, никто не знает. Меня это давно устраивало — на этом стоял весь мой нехитрый покой.

Об одном я старался не думать: заслоны не умирают так чисто. Старый камень рвётся грязно, с выбросом, а этот лёг, как усыплённый. Любой, кто понимает в рунах и однажды посмотрит на него вблизи, увидит то же, что увидел бы я: работу. Я успокоил себя тем, что смотреть вблизи никто не станет. В Кальдере вблизи смотрели редко.

И всё-таки я нёс в себе непривычную, неудобную занозу — оттого, что один человек сегодня всё же заметил. Без похвалы, без благодарности — просто заметил, что в чаше что-то сделалось не само собой. За всю мою жизнь меня замечали ругать, замечали жалеть, замечали ставить последним; а вот так, по