Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Глава 4. Ирис

Раз в десятидневку Веретено вспоминало, ради чего оно, собственно, стоит на своём холме, и гнало нас вниз, на полигон, учиться бить.

Полигон был вырыт в склоне, под самым острым концом башни, — глухая каменная чаша размером с небольшую площадь, с выщербленными от старых ударов стенами и единственным входом, узким, как горло кувшина. На ступенях всегда тянуло сыростью, внизу — палёным камнем. Пыль хрустела на зубах ещё до первого удара. Сюда не пускали посторонних и не водили младших. Здесь не жалко было расплескать ману: камень всё стерпел, камень тут терпел уже две сотни лет. И здесь иерархия списка переставала быть строчкой в бумаге куратора и делалась вещью видимой, физической, от которой некуда деться. Наверху, в учебном зале, ещё можно было притворяться, что низкий резерв — недоразумение, что вот завтра прорвёт. Внизу всё было честно до жестокости. Ты своими глазами смотрел, как одни выжигают в стене воронку с одного небрежного удара, а другие — вроде меня — оставляют пятно копоти размером с ладонь и одышку размером с гору.

Перед занятием мастера подняли столпы — десяток разом, по краю чаши. Это всегда стоило посмотреть: трое старших становились в круг, и из ничего, из запасённой в свинцовых сосудах чужой маны, медленно вырастали истуканы в человеческий рост, слепые, тупые и злые. Столп не живой, но тянется тебя ударить, едва подойдёшь, — ненавидеть ему нечем, просто так свёрнут. Задача проста и груба, как всё на этом полигоне: погаси его раньше, чем он погасит тебя. Хорошее упражнение для стены. Демон, говорил Делн, тоже не спросит твоего имени.

Бесполезное упражнение для меня. У меня не было столько силы, чтобы гасить столпа в лоб, встречной волной, а искать у него узел, как я искал бы у светоча, мне бы никто не позволил — столп не ждёт, пока его прочитают, он бьёт. Демон, опять же, тоже не ждёт.

Поэтому я делал то, что делал всегда: вставал в задних рядах, у самой стены, на третьей плите от выхода, где холодный камень подпирал лопатки и где, если столп сорвётся, до дверного горла ближе всего. Смотреть мне не запрещали — это, кажется, было единственное, чего мне на полигоне не запрещали. И смотрел я, в отличие от прочих, на потоки: как сила входит в столпа, где завязывается узлом, где могла бы сорваться. Я разбирал чужие удары на части и складывал обратно, как чужую работу на верстаке, — и в этом был свой тихий смысл, а в том, что за всё это меня по-прежнему ставили последним, был другой смысл, погорше, к которому я давно притерпелся.

Есть особое одиночество в том, чтобы быть единственным, кто видит. Для всех вокруг чаша была ареной, где меряются силой. Для меня она была исписанной книгой. В её камне за две сотни лет осело столько чужой маны, столько ударов, заслонов, торопливых починок, что я читал их слоями, как читают кольца на спиле дерева: вот тут, полвека назад, кто-то залатал трещину наспех, и латка держит до сих пор; вот здесь слой за слоем выжигали воронки в одном и том же месте — любимый угол какого-то давно забытого силача. Я знал про эту чашу больше, чем мастера, которые в ней преподавали. И не мог рассказать об этом никому, потому что на единственный вопрос, который тут задают, — «и что с того?» — у меня не было ответа. Видеть кольца на спиле не значит уметь вырастить дерево. Иногда я думал, что, научись я молчать о том, что вижу, мне жилось бы легче. Но молчать я тоже толком не выучился — и сегодня это в очередной раз выйдет мне боком.

Курс отрабатывал по очереди, сверху списка вниз, и я смотрел поверх ударов — на то, что за ними. Сильные гасили столпов грубо и щедро, не меряя капель. Я прикидывал за них, по застарелой привычке: у этого лишку вполовину, у того сорвалось бы, не подхвати он вовремя, третий взял с запасом впятеро там, где хватило бы и трети. Толку с этих выкладок не было ни на грош. Но голова делала их сама — с тем же успехом можно велеть себе не дышать.

Где-то в середине очереди вышел Ровен.

С нашего утреннего светоча мы не сказали друг другу ни слова, но, заметив меня у задней стены, он всё-таки нашёл секунду, чтобы бросить через плечо, негромко, для своих:

— Смотри, чашка. Учись, как гасят, когда есть чем.

Я смотрел. Я и правда учился — только не тому, чему он думал меня поучить. Ровен ударил по столпу крепко, по-честному, в полную силу, и погасил его, спору нет. Но я видел, как он это сделал: с размаху, выплеснув в полтора раза больше, чем требовалось, и весь этот лишек ушёл в стену без всякой пользы, рассеялся, пропал. Если бы за ману платили, как за воду в засуху, Ровен был бы нищим. Но за ману не платили, и Ровен был богат, а в этом мире важило только это.

— Чисто, — сказал Делн и сделал пометку. Ровен прошёл мимо меня обратно, раздувшись, и я промолчал, потому что говорить было нечего, а главное — некому.

А потом к чаше вышла Ирис Дольган, и смотреть стало не на что — стало только на неё.

Я знал её до сих пор лишь по имени да по байке про лопнувшие в шкафу стёкла. Гроза практикумов, первая на курсе, девочка, в которой маны как в грозовом облаке. Мы жили на разных этажах списка и не сказали друг другу за два года ни единого слова: ей незачем было разговаривать с цоколем, мне нечего было сказать крыше. Но посмотреть, как она работает, спускались даже мастера, и теперь я понял почему.

Рукав она не закатывала — она вообще ничего не делала картинно, и в этом-то был весь ужас. Картинность — это когда силу показывают. Ирис своей силой просто была. Она шагнула к столпу так буднично, словно шла мимо, и столп рванулся её ударить — и не успел. Она погасила его раньше, чем он довершил замах, одним коротким, почти ленивым выдохом, от которого у меня заложило уши, а на языке выступил привкус меди. Истукан осыпался искрами. Каменная чаша выдохнула вместе с ним.

И я заметил ещё одно