Последний на курсе - Алекс Эвейкин

тусклый огрызок света на моей руке, фырканье за соседним столом, лопнувший камень Ровена и Делново спокойное: «демон не подождёт». Здесь, на третьем витке сверху, можно было отпускать и снова брать. Здесь никто не лез из разлома. А на стене спрашивают не о том, насколько чисто ты переложил поток. Там спрашивают одно: удержал или нет.

Вслух я этого не сказал. Вместо этого сделал вид, что вода из кружки важнее разговора. Тойн тоже сделал вид, что верит.

Вода была тёплая, с привкусом меди. Я пил мелкими глотками, потому что если выпить залпом, руки начинают дрожать ещё больше. Тойн тем временем перевязал большой светоч серой лентой, поставил на полку для площадных работ и сделал пометку в своей книге. Без «Алекс не смог» и «Тойн смог» — просто: «залом донный, переложен, держит». Работа получила запись. Я — урок. Так у него всё и шло.

— Можно я возьму ваш малый тигель? — спросил я вместо спора. — На вечер. Догладить кое-что.

Тойн посмотрел на меня. Потом на оттопыренный карман моей куртки, где лежал недоплетённый оберег. И всё понял — вещи, которые делают руками, плохо врут о том, зачем их делают.

— Сестре, — сказал он. Это был не вопрос.

— Руну удержания посадил. Хочу обвести по своему узору. Чтобы держала дольше прежнего.

— Покажи.

Я достал оберег, развернул тряпицу, в которой носил, положил серебряную пластинку ему на ладонь. Тойн смотрел долго — дольше, чем смотрел утром на любой из битых светочей. Линза медленно ползла по моему узору, туда и обратно, по каждому завитку. В мастерской шумело только пламя под тиглем. Я волновался больше, чем утром перед всем курсом, потому что курсу было всё равно, а Тойну — нет.

— Узор твой? — спросил он наконец.

— Мой. Сам придумал. Две зимы назад.

— Нигде такого не видел, — сказал Тойн и вернул мне оберег.

Улыбаться или хлопать по плечу он не стал — просто снял с полки малый тигель, тот самый медный, с обколотым краем, и поставил рядом.

— Бери. И воск возьми мой, а не свой. Твой опять с примесью, я по запаху чувствую, на чём ты экономишь. На воске экономить нельзя: воск держит руну, серебро только помнит. Сделаешь сестре как следует — принесёшь показать.

Я завернул оберег обратно в тряпицу, спрятал в карман, взял тигель и кусок чистого тёмного воска, который Тойн сунул мне, не считая. Он мне много чего совал не считая, и оба мы делали вид, что я этого не замечаю. У двери меня догнал его голос — снова ржавый, будничный, без всякой торжественности:

— А завтра приходи раньше. Раньше всех. Будем учить тебя отпускать узел. Раз уж держать ты так и не выучился — может, выучишься отпускать. Иногда это одно и то же умение, мальчик, просто с разных концов.

Я вышел в холодный коридор третьего витка с чужим тигелем за пазухой и чужой похвалой где-то глубоко под рёбрами, рядом с пустым резервом, который к вечеру уже понемногу набирался обратно. Внизу подо мной лежало Веретено со всеми его сильными и лёгкими, со списком, в самом низу которого стояло моё имя; ещё ниже лежал Кальдер, который мёрзнет в темноте; и где-то там, в нижнем городе, Марта несла под платком к плачущему в потёмках ребёнку немного света, который вернул камню я.

Тойнову фразу я нёс вниз, виток за витком, к воротам, к Мире, к дому. Она лежала в голове ладно, почти без шва, как хорошая чужая работа. Хотелось поверить ей сразу. Поэтому я и не поверил.

На нижнем витке опять стало шумно. Кто-то смеялся у лестницы, кто-то спорил о завтрашнем строевом зачёте, кто-то жаловался, что в учебной столовой разбавляют похлёбку водой. Обычная жизнь Веретена шла себе дальше, не заметив ни Марты, ни шести городских светочей, ни того, что старик на третьем сверху витке только что показал последнему на курсе совсем другой способ держаться.

Я поправил тигель за пазухой. В одном кармане лежал недоплетённый оберег, в другом — кусок Тойнова воска. Оба тянули домой. Оба требовали последнего движения, которое я пока не умел делать без лишней капли.

А наверху, на полке площадных работ, остался стоять большой светоч с серой лентой — единственная работа дня, которая меня не дождалась. Докладывать его будет Тойн, сам. Я знал это — и легче от этого не было.

Глава 3. Дом

Оберег я доделывал дома, вечером, при свече, и Мира придерживала.

«Придерживать» в её исполнении означало сесть напротив, положить ладони по обе стороны серебряной пластинки и сверлить взглядом мои руки так пристально, будто нить ляжет ровнее от одного её упрямства. Пальцами она уже не трогала: прошлый опыт с чихом в расплавленный воск мы оба запомнили. Толку с такого помощника не было никакого. Вреда, по совести, тоже — кроме того, что под её взглядом я начинал работать чуть-чуть напоказ, чуть-чуть красивее, чем нужно, а красивее и правильнее, как я уже говорил, далеко не всегда одно и то же. Но прогнать её я не мог. Во-первых, это был её оберег. Во-вторых, это была Мира, а Миру из комнаты не выгонишь — её можно только пережить, как пережидают дождь.

Тигель я взял у Тойна — его малый, медный, с обколотым краем, но греющий ровно, не то что мой. Мой пятнил металл, как больной светоч: край уже белеет, середина ещё холодная, и угадывай потом, где ты ошибся, а где тебя подвела вещь. Воск тоже был Тойнов, чистый, тёмный, без примеси, на которой я обычно экономлю и которую Тойн чует за версту. С чужим хорошим инструментом работа шла иначе: вещь переставала спорить с рукой каждую секунду.

— Ты дышишь через раз, — заметила Мира.

— Так надо.

— Почему?

— Потому что когда дышишь, рука едет. Чуть-чуть. На вдохе вверх, на выдохе вниз. Глазом не видно, а серебро видит.

Она тут же задержала дыхание — за компанию, из солидарности, — продержалась, надув щёки, ударов десять, побагровела и со свистом выдохнула.

— Невозможно же.

— Привыкаешь.

— Ты ненормальный, — сообщила она с глубоким уважением.

Я посадил последний завиток узора, замкнул его на руну, и серебро под жалом тёплого тигеля приняло линию чисто, без шва. Готово. По-настоящему готово на этот раз. Я подержал оберег на ладони, остывающий, и впервые за день — за два дня — почувствовал то ровное тихое довольство, ради которого, кажется, и стоит вообще что-нибудь делать руками.

— Держи. Теперь