Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Мира приняла его обеими руками, бережно, как принимают живое, и сразу же надела на шею, под ворот, к самому сердцу, где уже сто двадцать три дня — и потом ещё неизвестно сколько — было пусто.

— Тёплый, — сказала она удивлённо, хотя держала уже третий мой оберег и каждый раз удивлялась одинаково.

— Руна греет, пока держит.

— А прошлый сначала тоже был тёплый.

Вот так. Всегда в одно и то же место — и в оберег, и в меня. Одиннадцать лет, а бьёт точнее иного мастера.

— Прошлый я делал хуже, — честно сказал я. — Спешил. Положил лишнюю каплю на шов. Этот лучше. Я научился.

— На сколько лучше? На сколько дней?

— Не знаю, — признался я, и она прищурилась, потому что чуяла, когда я ухожу от числа, — сама любила точные ответы. — Правда не знаю. Но дольше прежнего. А если что — починю. Я же рядом.

Это её устроило больше, чем устроило бы любое число: «никогда» — это слова, а «рядом» — это человек за столом, со свечой и чужим тигелем. Руки у него, может, и слабые на ману, зато на серебро — лучшие в нижнем Кальдере. Так когда-то говорили про отца. Я старался дорасти.

Мы жили над лавкой канатчика, и весь дом снизу доверху пах пенькой и смолой. Внизу, за полночь, ещё поскрипывал станок — старый Бричен сучил верёвку допоздна, и этот скрип был такой же частью нашего дома, как трещина на потолке в форме, по утверждению Миры, бегущей собаки (по-моему, кляксы), вечный сквозняк из окна и верёвочная пыль, которая забивалась в щели половиц. Две комнаты, одна свеча, один починенный мной с десяток раз светоч над столом, который я подзаряжал по вечерам. На него моего малого резерва хватало: домашний камень не площадной, ему достаточно пары капель, если не лениться каждый вечер. Небогато. Но это было наше, и держалось это на мне, и я носил это так же, как носил отцовское шильце: с гордостью, в которой больше упрямства, чем радости.

За ужином — была не крупа, был хлеб с салом и луковица на двоих, царский по нашим меркам ужин, потому что днём заплатили за починенный замок, — Мира рассказывала, как прошёл её день, и день у неё, как всегда, прошёл насыщеннее моего.

Она поссорилась с дочкой зеленщика из-за того, чья очередь быть капитаном (корабль был забор, море — лужа после дождя, команда — кот), потом помирилась, потому что капитан без команды никто, потом носила воду вдове Сольне, у которой больные ноги, и вдова дала ей сушёное яблоко, которое Мира принесла домой и разломила пополам, и половину сунула мне, не слушая возражений; потом наблюдала, как на площади бранятся два возчика, и теперь могла повторить всё, что они говорили, дословно, с интонациями, чего я ей строго-настрого делать не велел и что она тут же продемонстрировала.

— Мира.

— Я же только тебе. Чтобы ты знал, какие бывают плохие слова, и не говорил их случайно.

— Спасибо за заботу.

— Не за что, — серьёзно сказала она и доела свою половину яблока.

После ужина наступал час, который я любил больше всех прочих часов в сутках, — тот, когда дела кончились, а спать ещё рано, и можно просто быть. Я подзаряжал подсевший к ночи домашний светоч и наводил порядок на столе: раскладывал отцовский инструмент по местам, шильце к шильцу, протирал и заворачивал в тряпицу чужой тигель, чтобы наутро вернуть Тойну. Мира в это время забиралась с ногами на лавку, обхватывала колени и устраивала мне допрос.

Допросы у неё выходили обстоятельные, с уточнениями, как у настоящего дознавателя. Сегодня её интересовало Веретено — оно интересовало её всегда, потому что это было место, куда я уходил каждое утро и куда ей самой пока было нельзя.

— А правда, что у Дольган мана как гроза?

Я не сразу сообразил, откуда она знает фамилию, потом вспомнил, что Мира знала в нижнем городе всё и про всех, и имена сильных магов ходили по Кальдеру наравне с ценами на хлеб.

— Правда, — сказал я. — Сегодня слышал. В ушах звенело через весь зал.

— А ты бы так мог?

— Нет.

— А если очень-очень постараться?

— Нет, Мира. Это как рост. Сколько дано, столько дано. — Я отложил шильце. — Можно научиться лучше пользоваться тем, что есть. А больше, чем дано, не станет, как ни тянись.

Она обдумала это всерьёз, хмурясь, перебирая в своей упрямой голове цифры, которые у неё не сходились.

— Несправедливо.

— Очень, — согласился я. — Зато честно. Несправедливое и честное в этом мире часто ходят парой. Привыкай заранее, дешевле обойдётся.

— А у тебя дано мало.

— У меня дано мало, — подтвердил я. Перед Мирой я этого не стыдился: она была единственным человеком, перед которым не надо было делать вид.

— Тогда я тебе своё отдам, — решила она вдруг, деловито, будто речь шла о яблоке. — Когда у меня будет. Поделюсь. Половину.

— Так нельзя, — сказал я и зачем-то отвернулся к светочу. — Ману не делят, глупенькая. Каждый со своей.

— А я бы поделилась, — упрямо сказала Мира, и я не нашёлся что ответить, и сделал вид, что занят светочем, потому что в горле вдруг стало тесно от того, как легко и всерьёз она пообещала отдать мне половину того, чего у неё ещё даже не было.

Я смотрел на неё через стол, в свете свечи и починеного светоча, и думал то, что думал каждый вечер и в чём не признавался даже себе: что в этих двух комнатах, пахнущих пенькой, помещается всё, что у меня есть. Совсем всё. До последней капли.

Когда-то нас было четверо.

Я нечасто подходил к этой мысли близко — выучился держаться поодаль, как выучиваешься не подходить к краю крыши: знаешь, что там внизу, и незачем перегибаться, чтобы посмотреть. Но отец каждый вечер лежал у меня под руками. Его шильца, его тонкие напильники, его лудильная ложка с прожжённой ручкой; кожаный фартук на гвозде у двери, который я не носил, потому что он был мне широк в плечах и пах так, будто отец только вышел вниз за оловом. Мира этот гвоздь обходила боком — без страха, просто никогда не задевала.

Отец был лудильщик — обычный человек без капли маны, зато с лучшими руками в нижнем городе. Чинил всё, что чинится: прохудившийся котёл, сломанную игрушку, дверную петлю, треснувший подсвечник у вдовы Сольны. Брал недорого, иногда хлебом, иногда обещанием, и оттого мы всегда жили небогато и всегда —