Последний на курсе - Алекс Эвейкин

работе, разглядеть в общем шуме мою тихую тонкую руку не случалось никому, и я успел убедить себя, что оно и к лучшему. А тут — разглядели. Я не знал ещё, радоваться этому или пугаться, и на всякий случай делал то и другое разом. Обе половинки во мне были правы; я понял это много позже, когда меня разглядел совсем другой человек, и радости в этом уже не было никакой.

Внизу, у нижних ворот, меня, как всегда, ждала Мира — на этот раз она никого не воспитывала — сидела на тумбе и сосредоточенно зажимала в кулаке что-то светящееся: огонёк, маленький, но неровный, дышащий, то светлячок, то почти свечка. Я был у тумбы раньше, чем понял, что иду: рука сама легла поверх её кулака, а глаза сами обежали площадь — страж у ворот, две торговки, мальчишка с собакой. Никто не смотрел. Сердце стучало так, будто смотрели все.

— Видел? — прошептала она, сияя ярче своего камешка. — Маленький! Я почти научилась маленький! Как ты велел — только мне, никому больше!

— Почти, — сказал я и взял её за руку, и мы пошли вниз, в город. — Он у тебя ещё дышит. Дома покажу, как усыплять до конца. Это труднее, чем большой, — потому и учимся.

Она спрятала камешек в кулак и всю дорогу держала его закрытым, как договаривались. Я должен был думать только об этом: Мира училась маленькому, и дело шло.

Вместо этого на Медном мосту я снова и снова возвращался к другому имени — Ирис Дольган.

Дело было не в самом имени. Просто сегодня в шуме полигона один человек услышал дыру там, где все остальные видели только яркий удар. И этим человеком оказалась не Мира, не Тойн и не кто-то, кому я доверял, — первая на курсе.

Та, которая сказала: крикни.

Глава 5. Край

— Сегодня без светочей, — сказал Тойн, когда я поднялся на третий виток раньше всех, как он велел. — Сегодня за стеклом пойдём. И заодно гляну, выучился ты отпускать или так и будешь таскать ведро на вытянутой руке.

Он собирался не суетясь, как делал всё: свинцовый короб под осколки, моток ветоши, кожаные рукавицы — обтёртые до блеска на больших пальцах и нигде больше. На стол легла узкая щипцовая скоба, пузырёк с гашёной солью, две полосы мокрой кожи. Значит, шли не гулять. Я давно научился читать Тойна по таким мелочам лучше, чем по словам, а слов он берёг ещё пуще, чем я. Рукавицы, стёртые только на больших пальцах, говорили о нём всё, что он сам о себе говорить не любил: всю жизнь он брал помалу и точно, потому что брать помногу ему было нечем. Сильный хватает горстью. Тойн брал по одному.

— А почему я? — спросил я. — У вас есть подмастерья поспособнее.

— Поспособнее есть, — согласился он, не оборачиваясь. — Поглазастее нет. На осыпи глаз дороже силы. Там не жечь надо, там разбирать. Идём, болтун.

Мы спустились в Кальдер и пошли через него насквозь — мимо Медного моста с его семью пролётами, мимо рыбного ряда, где торговки уже драли глотки, мимо нашей лавки канатчика. В окне второго этажа мелькнула Мирина макушка: она что-то увлечённо втолковывала коту, и кот, судя по позе, проигрывал спор так же безнадёжно, как давеча воротный страж. Я не стал окликать. Незачем ей было знать, что брат с утра идёт к стене. К стене в нашем доме относились так же, как весь Кальдер: помнили, что она есть, и старались не поминать вслух, будто стена была покойником, о котором неловко.

Мы шли на восток, и город менялся с каждым кварталом. Дома жались ниже, окна щурились уже, ставни на них висели крепкие, кованые, в две петли, какие не вешают там, где спят спокойно. Лавок становилось всё меньше, кабаков всё больше. У порога одной харчевни сушилась связка дозорных плащей, все с одинаковой серой полосой пыли по подолу. Люди здесь смотрели на чужака внимательнее и дольше — привычка тех, кто живёт у края: всякое новое сперва проверь, не беда ли оно. А потом дома кончились разом, как обрезанные, и началась стена.

У восточных ворот — рабочих, узких, для дозора да для таких, как мы, — нас остановил караульный. Немолодой, обветренный до цвета стены, с алебардой, которой он явно чаще колол хворост, чем врагов.

— Тойн. Опять за стеклом. — Он отодвинул засов без лишних вопросов; видно, мастер ходил тут не впервой. — Гляди недолго там. Нынче пустошь дурит.

— Пустошь всегда дурит, — отозвался Тойн. — На то и пустошь.

— Не так дурит. — Караульный сплюнул, оглянулся на серую даль и понизил голос, хотя слышать его было некому, кроме нас. — Зверьё к стене жмётся. Третий день. Лисы, зайцы, давеча волк прошёл под самой кладкой — на людей ноль внимания, прёт от пустоши, будто там пожар. — Он пожевал губами. — А позавчера Кетиля-разведчика отрядили на дальние швы, поглядеть, отчего зверьё бежит. Не вернулся Кетиль. — Помолчал. — Бывает, конечно. Дело такое. Но…

Чего «но», он не договорил. Махнул рукой, в которой не было ответа.

— Идите уж. Только недолго, мастер. И мальца своего далеко не пускай.

— Зверьё чует раньше людей, — буркнул Тойн, когда ворота закрылись за нами, и сказал это себе, вполголоса, — я бы и не услышал, если б не привык ловить то, чего вслух не говорят. — Зверьё дурак, да нос умный.

Я запомнил и зверьё, и волка под кладкой, и Кетиля, который не вернулся. Отложил, как откладывают осколок, в котором ещё не разобрал, спящий он или с дурью внутри, — на потом, когда будет чем разбирать.

У стены я бывал и раньше — из окна, мельком, проездом, не вглядываясь. Я думал, что знаю пустоши. Я был неправ, как всякий, кто знает что-то лишь из окна.

С гребня стены пустоши открывались целиком, до самого горизонта, и это было не серое ничто, каким их малюют в нижнем городе сказочники для пугливых детей. Это было хуже. Это была земля, которая не могла решить, чем ей быть. Местами — обычная степь: рыжая трава, ветер, далёкая птица. А местами трава росла стеклом и звенела под ветром тонко, как бьётся посуда в соседней комнате; местами тёк ручей — и тёк он вверх по склону, неспешно и деловито; стояли рощи камня, выросшего за одну ночь в одну сторону, словно их причесала чья-то огромная ладонь да так и забыла причесать обратно. И сквозь всё это, далёкими швами на