Последний на курсе - Алекс Эвейкин

зарёванная основательно, со вчера, — у неё были те особенные опухшие глаза, какие бывают у детей, проплакавших большое горе и временно затихших. В кулаке мужик держал что-то, завёрнутое в чистую тряпицу, и держал бережно, обеими руками, как держат беду.

— К мастеру я, — сказал он, ни на кого не глядя. — Мне сказали, тут чинят, что другие не умеют.

— Чинят, — буркнул Тойн, не отрываясь от линзы. — Клади. Чего там у тебя.

Мужик подошёл, развернул тряпицу на верстаке. Под ней лежал жаворонок.

Птица была жестяная, с ладонь, старой искусной работы: пёрышки выбиты по жести тонким резцом, головка склонена набок, клюв чуть приоткрыт. Под крылом у него прятался завод, а в грудке — маленький певчий камень с руной, из тех игрушек, какие делают раз в жизни, на свадьбу или на первого внука, и передают потом, пока не рассыплется. Я такие видел, но чинить не чинил: их почти не приносят. Их берегут.

— Дедов, — сказал возчик, подтверждая то, что я уже прочёл по тому, как девчонка смотрела на жестяную птицу. — Деду моему его дед делал. Он пел. Заведёшь — и поёт, чисто, по-настоящему, не пиликает, как ярмарочные. Машка вот без него не засыпала. — Он откашлялся. — А он замолчал. С месяц как. Я и понёс… ну, к настоящему. В верхний город, к магу при управе. Думал, ему-то что, руне сто лет, подновит — раз плюнуть.

Он замолчал. Девчонка смотрела на жаворонка снизу, не мигая.

— И что маг, — сказал Тойн спокойно, уже зная, я думаю, что услышит.

— А маг его добил, — сказал возчик тихо, чтоб не услышала Машка, хотя Машка слышала всё. — Влил в него, не знаю чего, силы какой-то, от души. Сказал — теперь сто лет петь будет. А он как пискнул разок, так и всё. С тех пор молчит вовсе. Я тому магу заплатил, между прочим, серебром. — Он положил тяжёлую руку на голову дочери. — Вы уж гляньте, мастер. Хоть скажите, можно ли. А то она, вон, второй день.

Тойн отложил линзу. Взял жаворонка в свои сухие пальцы, повертел, поднёс к глазам, поскрёб ногтем грудку. Я видел по его лицу: чинить он не боялся; а вот отвечать возчику с зарёванной Машкой, если ответ выйдет дурной, — этого ему очень не хотелось.

— Залапали руну, — сказал он наконец, ни к кому. — Кто ж так лечит. Это ж не бочку налить. — Он подвигал жаворонка туда-сюда в пальцах и крякнул: руки у него были честные, но крупные, и он это знал лучше всех. — Тут под крылом тонко. Мне уже не разглядеть. — И, не поворачиваясь, через плечо, буркнул то, что я ждал и не ждал: — Глазастый. Бери. Твоё.

Я взял.

Жаворонок лёг мне в ладонь прохладной тяжестью, и я закрыл глаза.

Под жестью, в певчем камне, лежала руна — старая, умная, тесная, свёрнутая в себя витком, как спит улитка. Сделана она была так, как теперь не делают: тихо и точно, «дыши» вместо «звени». Тот старый мастер положил в неё ровно столько силы, сколько нужно певчей птице, и ни каплей больше, и от этого она и пела сто лет, не уставая, — на малом, на бережном, на своём. Я читал эту руну и узнавал в ней руку — так узнают почерк давно умершего, которого никогда не видел. Тот, кто её клал, был из тех, кто берёт помалу и точно, двумя пальцами, потому что иначе не умеет, — из моей породы, из Тойновой. Я будто на минуту подсел к нему на его табурет, через сто лет, и поглядел, как он работает, и мне расхотелось при нём напортить. Глупое чувство — стыдиться перед мёртвым мастером за чужую каплю, которую не ты разлил. Но оно у меня было, и держало мне руку твёрже всякой осторожности. А поверх неё, грубым горячим пятном, лежало чужое, свежее, дурное. Маг при управе влил в тесную руну столько, сколько влил бы в сторожевой контур на воротах: от души, с запасом, по-хозяйски. Тонкая руна не разорвалась — она была хорошо сделана, она стерпела, — но захлебнулась. Виток, который должен был чуть подрагивать, отдавая голос, сейчас стоял намертво распёртый чужой силой, как горло, набитое так, что не вдохнуть.

Я знал это горло. Я однажды читал в нём собственную смерть — но это было ещё впереди и ещё не со мной; а пока я знал другое, поменьше и поближе: я знал, что такое одна лишняя капля. У меня от одной лишней капли треснул по шву Мирин прошлый оберег. Я носил ту каплю в себе как зарубку. И вот она лежала передо мной, чужая, такая же, разлитая щедрой рукой по чужой хорошей работе, — и мне надо было её убрать, не убив того, что под ней.

— Ну? — спросил Тойн. Не мне — себе под нос. Проверял, вижу ли я то же, что он.

— Перелили, — сказал я. — Руна целая. Под ней не пускает.

— Угу, — сказал Тойн и больше не сказал ничего. Это «угу» означало: верно прочёл, теперь делай, и не жди, что я тебе подскажу, как; подскажу — научишься чужому, а не своему.

Я положил жаворонка на чистую тряпицу, склонился над ним и стал работать.

Силой тут было нельзя — силой её и так залили по горло. Тут надо было наоборот: убрать, отворить, выпустить лишнее по капле, не задев руну под ним. Я подвёл свою тонкую нить — самую тонкую, на какую был способен, тоньше, чем гасил клещей в осколках, потому что клещ чужой, а тут под рукой жила столетняя работа, которую испортить было бы стыдно по-настоящему. Я нашёл край чужого горячего пятна и взял его — на миг, чуть-чуть, как берут заусенец, чтоб не содрать живое. И отпустил. Лишняя сила качнулась и подалась наружу, в меня, в землю. Я не стал её держать — мне нечем было её держать, у меня чашка, — я только показывал ей выход и отступал, показывал и отступал. Держать-отпускать. Я выучил это на мёртвом стекле у Заводи; сейчас я делал то же над живой певчей рукой давно умершего мастера, и руки у меня, к моему тихому удивлению, не дрожали. Они знали, что делают. Впереди глаза — но сегодня, кажется, уже и руки.

Чужое пятно сходило медленно, по слою. Девчонка дышала где-то у моего локтя — подошла, я не велел ей не подходить. Возчик стоял за ней, не дыша вовсе. Тойн вернулся к своей линзе и делал