Последний на курсе - Алекс Эвейкин

На середине я чуть не испортил всё. Один слой чужого лёг хитро — затёк под самый виток руны, оплёл его, и, снимая, я на волос поддел живое. Старая руна охнула — я почувствовал, как она дёрнулась уйти совсем, замолчать насовсем, обидевшись, как замолкает тот, кого слишком долго мучили. Я замер. Убрал нить вовсе. Просто подержал жаворонка в тёплой ладони, ничего не делая, давая руне почувствовать, что её больше не трогают — не льют, не тянут, не лечат, — пока она не успокоилась и не легла обратно. За спиной у меня скрипнул табурет: Тойн всё-таки обернулся. Я этого не видел, у меня были закрыты глаза, — но услышал, и понял, что он понял, на каком я волоске. Я переждал. И начал снова, ещё тише прежнего.

Я снял последний слой чужой силы — и под ним, освобождённый, дрогнул столетний виток. Слабо. Один раз. Как вздыхает человек, которого только что перестали душить, — ещё не голос, только то, что под голосом. Я придержал дыхание. Подвёл нить ещё раз, в последний: только тронуть, как трогают качели, чтоб пошли, — легонько, на свою же малую каплю, в точности на ту, которой руне не хватало, чтоб вспомнить себя.

Жаворонок запел.

Не пискнул — запел: чисто, тонко, с тем живым перебором в середине, какой не выходит ни у одной ярмарочной игрушки, потому что в ярмарочную кладут силу, а в эту положили слух. Он пел в моей раскрытой ладони, склонив жестяную головку, и звук у него был такой, какой бывает у вещей, сделанных любя: маленький, тёплый, ни на что не годный, кроме как чтоб у кого-то засыпал ребёнок.

Машка ахнула. А потом заревела снова — но это был уже другой рёв, я в этих делах кое-что понимаю, у меня дома есть свой знаток слёз. Возчик стоял и моргал, и кадык у него ходил, и он ничего не говорил, потому что не знал, какими словами, а заготовленных у него не было, он был возчик.

Жаворонок пел недолго — завод был старый, на десяток тактов, — и, спев своё, замолк и снова стал просто жестяной птицей с приоткрытым клювом. Но в мастерской после него постояла та особенная тишина, какая бывает, когда маленький звук оказался больше комнаты. Тойн за своей линзой не шевелился. Машка смотрела на птицу так, будто та могла передумать. Я завёл его ещё раз, чтоб она убедилась, что не передумает, — и он спел опять, то же самое, чисто; и на втором разе Машка наконец поверила и засмеялась сквозь зарёванный нос мокрым, длинным, счастливым смехом, какой у детей идёт сразу за большим горем, когда горе вдруг отменили.

— На, — сказал я и вложил жаворонка девчонке в обе ладони, осторожно, как кладут что живое. — Заводи не туго. И магам больше не давай. Скажи отцу — у вашего жаворонка хороший голос, ему доктора не надо, ему надо, чтоб не лечили.

Она прижала птицу к себе и кивнула мне со всей шестилетней серьёзностью мира — той самой, которую я знал наизусть с другой стороны нашего стола.

Возчик полез за пазуху, за кошелём, и стал совать мне серебро, и я не взял, и он совал Тойну, и Тойн махнул рукой и сказал «положь медяк в кружку у двери и иди уж», и возчик положил в кружку гораздо больше медяка, и долго ещё стоял в дверях, и оборачивался, и говорил «спасибо, мастер» — именно мне; он говорил «мастер» мне, последнему на курсе, и я первый раз в жизни не поправил.

Когда дверь за ними закрылась, в мастерской постояла тишина.

— Ты на это полчаса убил, — проворчал Тойн, не оборачиваясь. — За полчаса я б тебе три светоча выправил. Жаворонок медяка не стоит.

— Не стоит, — согласился я.

— Дурак ты, выходит, мальчик, что за медяк полчаса дерёшь.

— Выходит, дурак, — сказал я.

Тойн помолчал. Потом снял линзу, протёр её о подол — она и так была чистая, — и сказал, глядя мимо меня в окно, куда ушли возчик с девчонкой:

— Я тебе вот что скажу, и больше не повторю, не люблю. Светоч всякий выправит, у кого руки на месте. А вот вынуть чужую дурь и не убить под ней живое — это, мальчик, немногие. Я в твои годы не умел. Я в твои годы силу любил, как все. — Он надел линзу обратно. — Машка твоя теперь будет спать. Из-за тебя. Запиши себе это куда-нибудь, где у тебя список того, что ты не умеешь. Поперёк запиши.

Я не сказал ничего. У меня и не было слов — у меня в груди стояло то редкое, тесное, тёплое, чему я не знал тогда настоящего имени и чему научусь бояться много позже: ощущение, что я не последний. Что я, может быть, вообще не про «последний» и не про «первый», а про что-то третье, чему в списках Веретена нет графы.

И в ту самую минуту, когда мне стало так хорошо, я снова его услышал — тот, глубокий. Он тикнул где-то под радостью, ровный и терпеливый, и я поймал: короче, чем утром. Опять короче. Будто он отзывался на моё тепло, как отзывается на свет тень, — чем ярче у тебя, тем он чернее с краю. Я стиснул зубы и загнал его обратно вниз, под слух, под жаворонка, под Машкино «спасибо, мастер». Не сегодня. Сегодня — моё. Я отвоевал себе этот день голыми руками и не отдам его той мерной чужой капели за просто так.

Я доработал день как на крыльях — к вечернему практикуму вернулся в Веретено, и светочи там шли у меня гладко, один за другим, восемь штук. Делн буркнул своё «ровно» и даже не нашёл, к чему прицепиться, — а он умел находить, у него это была служба и едва ли не единственная радость: отыскать огрех у последнего на курсе. Сегодня не отыскал: потоптался у моего ящика, повертел в руках восьмой светоч и ушёл. Я отметил себе эту мелкую, но приятную примету удачного дня. Я шёл домой нижним городом, и город был тёплый, предвечерний, пах хлебом и стружкой, и где-то под этим тёплым, на самом дне, всё тикало далёкое и неотступное — но я в тот вечер решил его не считать. Я, который считает всё. Один вечер. Я заработал себе один вечер не считать, и я его себе взял.

По дороге я