Последний на курсе - Алекс Эвейкин

в этом, может, было его единственное везение. Остановилось другое: на один удар, на одну страшную паузу замер тот, огромный, дальний счёт, будто там, в глубине, кто-то поднял голову и прислушался — не услышал ли кто. А потом пошёл снова. Раз… и два… и три. Ровно. Терпеливо. Чуть быстрее, чем три дня назад.

Тойн закрыл Кетилю глаза заскорузлой ладонью.

Потом посмотрел на меня — долго, поверх линз, тем самым взглядом, каким разглядывал мой узор на обереге. Я знал этот взгляд: так он читал работу. Только теперь работой был я.

— Ты что-то слышал, — сказал он тихо, не для дозора, и вопроса в этом не было. — Там, на осыпи. И сейчас. Слышал, чего не слышу я.

Я открыл рот — и закрыл. Сказать это здесь, в толпе, над телом, в спину городскому магу — нельзя. Сказать это вообще вслух — значило сделать настоящим, а я ещё не был готов.

— Дома, — сказал я. — Не здесь.

Он поглядел на меня ещё мгновение, кивнул — один короткий кивок, которым откладывал недосказанное до срока, — и стал собирать инструмент. Тойн умел ждать. Сорок лет за верстаком научили его, что иные вещи нельзя торопить, даже когда очень страшно.

Заслон наш больше был не нужен; порче нечего стало доедать, и она оседала, гасла, как гаснет костёр без дров. Городской маг что-то говорил дозорным — деловое, важное, про оцепление и про управу, — и дозорные кивали, и толпа уже выдыхала с тем нехорошим облегчением, с каким люди расходятся от чужой беды: страшно, жалко, а всё ж не со мной. Один порченый с пустоши. Бывает. Стену не зря держат. Идёмте, нечего тут.

Никто из них не слышал того, что слышал я. Для них всё закончилось. Для них умер один невезучий разведчик, и сильный маг с городским артефактором не дали порче расползтись, и завтра об этом будут судачить на рынке, а послезавтра забудут. Они расходились по своим домам, к своим ужинам, к своим живым детям, и ни один из них не знал, что у всего этого — у домов, ужинов и детей — есть срок, и что срок этот я только что отсчитал по затихающему сердцу чужого человека.

Я стоял на коленях в вытоптанной земле, рядом с телом, над которым кряхтя поднимался старый Тойн, и руки у меня были в чужой стынущей крови и в контурной пыли, и я не чувствовал ни рук, ни колен. Я чувствовал только счёт. Он шёл и шёл, ровный и медленный, из-за всех ближних разломов, из самой глуби, где что-то огромное дышало и ждало и считало нас всех, — и считать ему оставалось меньше, чем переживёт Мирин оберег, тот самый, что лежал сейчас наверху, у Тойна на верстаке, недохваленный, с тонковатым воском, готовый держать дольше, чем понадобится.

«Дольше, чем понадобится». Я сам это придумал, как утешение. Теперь это звучало как приговор, и я наконец понял, кому.

Тойн тронул меня за плечо — молча, как это умел только он, всей своей заскорузлой заботой без единого слова. Я поднялся. Ноги держали плохо. Где-то внизу, в нижнем Кальдере, в двух комнатах над лавкой канатчика, моя сестра сейчас, наверное, воевала с котом или с крупой, живая, тёплая, оглушительно ничего не знающая, — и я вдруг понял, что мне нужно к ней, немедленно, сейчас же, и не затем даже, чтобы что-то сделать, — просто увидеть, что она ещё есть.

Я сунул Тойну его суму, что-то пробормотал — он понял, он всё понимал без слов — и пошёл прочь, не оглядываясь на то, что было Кетилем. Сначала шагом. Потом, у поворота, где меня уже не видел дозор, я побежал.

Я бежал вниз, в темнеющий Кальдер — мимо людей, которые ничего не слышали, мимо лавок, где зажигали на ночь починенные кем-то светочи, по своему городу, которому оставалось меньше года, — и впервые за эти дни счёт в моей голове молчал. Его перекрыло, заглушило, смело одно-единственное слово, что билось во мне громче всякого пульса, в такт ногам, на каждом шагу, всю дорогу до дома.

Мира. Мира. Мира.

Глава 8. Срок

Я добежал до дома, не помня дороги, — её знали ноги, не я: они сами отсчитали семь пролётов Медного моста и поворот к лавке канатчика, пока в голове билось одно её имя. Так бегут, когда бегут от чего-то. Я бежал от мёртвого Кетиля, от слова «двери», от ровного счёта в глубине мира — к единственному тёплому, что у меня было.

А на пороге встал как вкопанный. Потому что нельзя ввалиться к одиннадцатилетней сестре с лицом человека, который только что расслышал конец света. Я постоял, переводя дух, складывая лицо обратно в обычное — по чёрточке, как складывают разложенный по верстаку инструмент. Сложил. Думал, что сложил.

Мира встретила меня вопросом, от которого я едва не сел на пороге.

— Ты считаешь сильнее, чем утром, — сказала она, не здороваясь, разглядывая моё лицо своим страшным детским чтением. — Намного. Что случилось?

— Ничего, — сказал я и понял, что руки у меня всё ещё в контурной пыли и в чужой засохшей крови, и спрятал их за спину, поздно. Она увидела.

— У тебя кровь.

— Не моя. На воротах человеку стало плохо. Мы с мастером Тойном помогали. Не помогли. — Это было правдой, и поэтому прозвучало честно, и поэтому она почти поверила. Я научился говорить ей правду так, чтобы она не услышала за правдой всего остального; это паршивое умение, но другого у меня не было.

— Он умер?

— Да.

Мира помолчала. Смерть в нижнем Кальдере не была чем-то невиданным — здесь умирали и от хвори, и от голодной зимы, и с пустоши приносили всякое, — и одиннадцать лет уже знали, что это бывает. Но она подошла и взяла мою грязную руку в свои две, не побрезговав, и подержала.

— Ты помогал, — сказала она наконец, твёрдо, будто ставила точку в споре, которого я не слышал. — Значит, ты не виноват, что он умер. Виноват тот, кто не помогал.

Я смотрел на её макушку и думал, что не знаю на свете суда честнее и милосерднее, чем суд одиннадцатилетней девочки, у которой пока всё просто. И что я готов сжечь мир дотла, лишь бы у неё подольше оставалось просто.

За крупой она, отойдя от мысли о покойнике (дети отходят быстро, и слава богу), снова взялась за любимое — за будущее. У неё было расписано