Последний на курсе - Алекс Эвейкин

В кармане у меня тем временем лежало жалованье недели — четыре медяка. Два из них я был должен зеленщице ещё с той среды, на третьем жила крупа, четвёртый расписан не был, и это считалось у нас роскошью. Конец света концом света, а в лавку по дороге зайти было надо, и долг отдать было надо, иначе в следующий раз в долг не дадут — а следующих разов, по моему счёту, оставалось меньше, чем хотелось бы зеленщице.

На лестнице вниз я столкнулся с потоком сильных, поднимавшихся на боевой практикум, — шумных, лёгких, уверенных, пахнущих озоном недавно пролитой маны. Спел со второго курса кивнул мне на бегу — мы с ним прошлой зимой делили купленный напополам точильный брусок, и с тех пор он мне кивал; на этом наша дружба исчерпывалась, и обоих устраивало. Среди них, на полголовы выше суеты, шла Ирис Дольган. «Крикни — я услышу», — сказала она мне три дня назад в пустом коридоре. На один глупый, отчаянный миг я подумал: вот же она, та, что обещала услышать. Сказать ей. Она сильная, ей поверят, за ней пойдут.

И тут же понял, до чего это глупо. Ирис обещала услышать, если я крикну, что её стена сейчас рухнет, — стена, вот эта, конкретная, которую видно глазами и можно подпереть силой. А я пришёл бы сказать, что рушится всё; что слышу это я один; что подпирать нечем. Она бы глянула на меня своим скучающим взглядом и сказала: «И что с того, цоколь». Сильные верят в то, что можно ударить. Конец света ударить нельзя. Я отвёл глаза и прошёл мимо, и она меня не заметила — крыша списка не смотрит, кто там сыплется по лестнице вниз.

И тогда я понял одну вещь — спокойно, без обиды, как понимают остывшую кашу. Никто не придёт. Не со зла — просто сильные не слышат тонкого, взрослые не верят мальчишке, и ни тех, ни других не переучить за оставшийся год. Значит, если кто и возьмётся — то я. Больше некому. Я проверил.

Мысль была безумная — я знал. Но впервые за четыре дня в голове сидело не «всё пропало», а «с чего начать», и это оказалось куда сноснее. С «всё пропало» ничего не поделаешь. А «с чего начать» — это уже почти дело, а с делом я кое-как лажу.

К Тойну я вернулся. Он, как и обещал, заварил что-то горячее, тёмное и горькое, и сунул мне щербатую кружку, не спрашивая, чем кончился мой поход, — по лицу всё прочёл, он же читал работу, а работой был я. Мы долго сидели молча. Потом он спросил: «Ну, теперь, когда ты сходил и убедился, что никто не поможет, — старика слушать будешь?» И я сказал: «Буду. Только не про „не суйся“. Про всё остальное — буду». Он хмыкнул — впервые за этот страшный день почти по-старому — и спорить не стал. Кажется, понял: отговорить меня нельзя, а раз нельзя отговорить, то лучше быть рядом и не дать наделать совсем уж глупостей. Так у меня появился союзник — больше, чем помощник. Один на весь мир, старый, слабый на ману, как и я. Двое с чашкой и напёрстком против того, что считает нас всех. Негусто. Но с чего-то начинают все, у кого мало.

— С чего начнём? — спросил я.

Тойн не ответил сразу. Он смотрел на оплавленный обломок «Старой Течи», лежавший между нами на верстаке, и лицо у него делалось всё неуютнее.

— Странное дело, — проговорил он медленно. — Полтораста лет назад едва не сгинул весь край. А в Веретене про Старую Течь — ни строчки. Я искал когда-то, из любопытства: ни в хрониках, ни в учебных свитках, ни словечка. Будто и не было.

— Забыли, — сказал я. — Старое, кому интересно.

— Я тоже так думал. Сорок лет так думал. — Он поднял на меня глаза, и оттого, что Тойн, который договаривал всё, на этот раз не договорил, по спине у меня прошёл холод злее всякого пульса. — А теперь думаю: не забыли. Стёрли. Тщательно, без следа. Кто-то очень не хотел, чтобы про это помнили. И если ты пойдёшь раскапывать, мальчик, — ты пойдёшь туда, где этот кто-то всё ещё есть. И всё ещё не хочет.

За узким окном третьего витка темнело. Где-то внизу спала Мира, у которой было «через три года». Где-то в глуби пустоши кто-то невозмутимо подводил свой счёт — на одну долю короче прежнего. А здесь, на верстаке между нами, лежал обломок, который кто-то полтораста лет назад очень постарался, чтобы никто не нашёл.

Я взял его в руку. Холодный. Тяжёлый. Настоящий. Кто-то стёр память о конце света — чтобы он пришёл тихо, не узнанным, как уже приходил однажды. Что ж. Я был последним на курсе. Последним, на кого подумают, что он станет копать. А быть никем — это, выходит, единственное, в чём у меня перед ним фора. Что ж. Хоть какая-то.

Глава 9. Доказательство

Наутро после того разговора я пришёл к Тойну рано и сказал ему то, чего он, думаю, ждал и боялся.

— Я пойду искать доказательство.

Тойн поднял на меня свой рыбий глаз поверх линзы и долго не отвечал.

— Я же тебе сказал: искал. Сорок лет назад искал, из любопытства. Нет ничего. Стёрто.

— Вы искали, чтобы узнать, — сказал я. — А я поищу, чтобы показать. Это разное. Мне не нужно, чтобы там что-то было. Мне нужно увидеть своими глазами место, где это что-то выскребли. Дыру я могу предъявить. Делн не поверил в мой страх — пусть не верит. В дыру, выскребенную чьей-то рукой, поверить труднее: дыру видно.

Тойн слушал, и лицо у него делалось всё несчастнее.

— А ты не подумал, — сказал он, — что, если кто-то полтораста лет назад дал себе труд выскрести всё дочиста, он и за полкой приглядывает? Что дыра, которую ты найдёшь, — это не забытая прореха, а капкан? На дыру кто полезет? Тот, кто знает, что искать. То есть ровно тот, кого выскребавший и ждёт.

Об этом я не подумал. Подумал теперь — и отмахнулся, как отмахиваются в восемнадцать от всего, что мешает делать задуманное.

— Я тихо. Гулякой. Меня никто не…

— «Меня никто не», — повторил Тойн с горечью. — Любимая твоя песня. Меня никто не замечает, я последний, я цоколь, мне всё можно, я невидимый. Мальчик, невидимым себя считает каждый, кого вот-вот заметят. — Он отвернулся к