Последний на курсе - Алекс Эвейкин

А вчера поглядел на Кетиля — и вспомнил эту железку. И всю ночь думал, байка ли. — Он положил обломок на верстак, рядом с невидимым грузом моего рассказа. — Так что верю я тебе не только за то, что ты глазастый. Верю, потому что это уже было однажды. А то, что было, имеет паскудную привычку повторяться.

На оплавленную руну я смотрел, и внутри у меня холодело по-настоящему — уже не от пульса: от этого обломка, от ста пятидесяти лет, от слова «снова».

— Тогда тем более надо что-то… — начал я.

— А вот в то, что мы с тобой можем с этим что-то поделать, — не верю. И тебе не советую.

— Что? — Я не понял. — Надо же…

— Что надо? — перебил он, и голос снова сделался твёрдым, железным. — Кому надо? Мне? Я чиню чайники, Вереск. Я старый артефактор, у которого силы — как у тебя, только опыта побольше. Тебе? Ты последний на курсе. Двое нас, у которых на двоих одна чашка с напёрстком, против того, что переделывает людей в двери. И что мы надумали? Пойти и сказать?

— Да, — сказал я упрямо. — Пойти и сказать. Тем, у кого сила. У кого власть. Тем, чья работа — стена. Они должны знать, что идёт.

Тойн смотрел на меня долго, и в его взгляде была жалость — к тому, что я сейчас узнаю.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди, скажи. Раз без этого не уймёшься — а ты не уймёшься, я вижу, ты из тех, кто должен попробовать дверь, даже когда написано «заперто». Иди. Только потом возвращайся. Когда тебе не поверят — возвращайся сюда. Я заварю что-нибудь горячее. Это всё, чем я смогу помочь, и поэтому я тебе это и предлагаю заранее.

Я не послушал его. Конечно, не послушал. Мне было восемнадцать, и я только что в одиночку расслышал конец света; кто в восемнадцать слушает стариков, у которых для тебя только горячее питьё и «не суйся»?

Куратора Делна я перехватил в Веретене после первого занятия.

Я долго подбирал слова, пока шёл наверх, — я, который слова экономит, заготовил их впрок, выстроил по порядку, как выстраивают доказательство: пустошь переполнена перегоревшим стеклом (это проверяемо, это видел и Тойн, спросите Тойна); порченый с дальних швов нёс на себе чужую разумную работу (это я прочёл, и не я один заметил руку); и есть ритм, обратный отсчёт, и он укорачивается. Я не стал бы говорить «я слышу голос конца света» — я не дурак, я знал, как это звучит. Я приготовился говорить как мастеровой про сломанную балку: вот трещина, вот куда пойдёт, вот сколько простоит.

Нашёл я его в пустой аудитории — он проверял чьи-то записи, и утренний свет лежал на исчёрканных листах. Он поднял глаза с лёгким удивлением: последние на курсе не ищут куратора по своей воле, последним от куратора нужно одно — чтоб не трогал.

— Вереск? Случилось что?

— Случилось. — И я выложил своё доказательство, по порядку, как и готовил: стекло в осыпи, рука в Кетиле, ритм, отсчёт. Говорил коротко и точно, без «слышу голос конца света», без дрожи, как докладывают о трещине в балке. Я даже сам почти поверил, что звучу убедительно.

Делн слушал, отложив перо. Лицо его менялось — но не так, как я надеялся. Сначала внимательно. Потом озабоченно. А потом проступило выражение, от которого у меня опустилось сердце: так смотрят не на того, кто принёс важную весть, а на того, за кого начали тревожиться.

Делн выслушал меня до конца. В этом был весь Делн: он был справедлив, он не перебивал даже последнего на курсе, он дал мне выложить всё доказательство по порядку. А когда я закончил, он не рассмеялся и не рассердился. Он вздохнул — тем самым усталым вздохом, который я знал по практикумам, вздохом над тем, что давно понятно и не изменится.

— Вереск, — сказал он. — Сколько ты спал на этой неделе?

— Это не…

— Сколько?

Я промолчал. Это был ответ.

— Послушай меня. — Он говорил не зло; он говорил добро, и это было невыносимо. — Ты способный мальчик. Самый чуткий читатель потоков, какого я видел за двадцать лет в Веретене, — я это говорил при всех и повторю. Но чуткость — это и проклятие. Тонкие, такие, как ты, слышат то, чего нет, чаще, чем то, что есть. Вы чувствуете каждую дрожь мира как свою и оттого живёте в постоянном предчувствии беды. Я видел это не раз. Один такой у меня уверял, что слышит, как плачут камни в фундаменте. Другая считала чужие смерти за неделю вперёд. Это не дар пророчества, Вереск. Это переутомление чуткого инструмента. — Он почти ласково постучал пальцем по столу. — Порча на воротах — да, печально, бывает. Стекла в осыпи много — бывает и так, пустошь дышит циклами, старики тебе расскажут, что и не такое видали, и ничего, стоим. А «ритм», «отсчёт»… — Он развёл руками. — Это твой собственный страх, мальчик. Ты слышишь, как стучит твоё сердце, и думаешь, что это сердце мира. Иди спи. Это приказ куратора, а не совет. Три дня не появляйся на практикуме. Выспись. И не пугай однокурсников концом света — у них без того экзамены.

Он был так разумен. Вот что было хуже всего. Будь он глуп или жесток, я мог бы оттолкнуться, разозлиться. Но он был добр, справедлив и неправ, и доказать его неправоту я мог, только дождавшись, пока мир кончится. Плохое доказательство: им уже нельзя воспользоваться.

Вышел я от него на верхний виток, к узкому окну, в которое било холодное утреннее солнце, и постоял, глядя вниз, на Кальдер, на дымы, на Медный мост, на лоскут нижнего города, где над лавкой канатчика спала — или уже не спала, уже воевала с котом — моя сестра. Город жил. Город не слышал. Город был полон людей, у каждого из которых были экзамены, обеды, больные ноги, живые дети, и ни один из них не знал, и тот единственный, кто знал, был я, последний на курсе, которому только что по-доброму велели выспаться.

Где-то там, внизу, прачка Марта зажигала починенный мной светоч для своего малого, что боится темноты. Где-то Мира воевала с котом. Где-то старый Бричен сучил верёвку, не зная, что эту верёвку некому будет допрясть. Я стоял над всем этим и держал в себе одну скверную тайну на весь Кальдер, и деть её было некуда — ни рассказать, ни забыть, ни, как мне велели,