Последний на курсе - Алекс Эвейкин

всё: как через три года она поступит в Веретено («меня возьмут, у меня же гроза, ты сам сказал»), как мы будем работать вместе — она силой, я головой, — как откроем свою мастерскую — внизу, для людей, безо всяких третьих витков — и будем чинить городу светочи дёшево, по медяку, чтоб никто не мёрз в темноте. Она расписывала это, размахивая ложкой, а я кивал и говорил «угу» и «обязательно», и каждое её «через три года» падало мне на сердце, как падает капля на раскалённое железо, — с шипением. Через три года. У неё был целый склад непочатого будущего, а у меня в голове тикало «меньше года», и я кивал, и держал на лице то, что она приняла за усталость. Сказать ей правду значило отнять у неё это «через три года» прямо сейчас, сегодня, своими руками. Я не мог. Пусть лучше несбыточное будущее, чем никакого. Враньё — но из тех, за которые я готов отвечать.

Про пульс я ей не сказал. Не сказал про счёт, который шёл из-за всех разломов, ровный и терпеливый, и которому осталось меньше, чем я смел произнести даже про себя. Я вымыл руки, сварил ей крупу — на этот раз вышло сносно, не до похвалы, но и без приговора: она съела и попросила добавки, что у нас считалось высшим баллом, — уложил её, послушал, как успокоилось во сне её дыхание, и сел у окна.

Я не спал. Я считал — теперь уже без борьбы, просто слушая, как слушают капель за стеной. И под утро, когда небо над Веретеном поседело, я встал, оставил Мире записку на столе («ушёл к мастеру, вернусь к обеду, дверь запри») и пошёл наверх. Тойн велел — дома. Дом у нас с Тойном был один на двоих: его мастерская на третьем витке.

Он не спал тоже. Я понял это сразу: горн был холодный, работа на верстаке — нетронутая со вчерашнего, а сам он сидел перед ней, не работая, что для Тойна было всё равно что для другого человека лежать пластом в горячке. Он не работал. Он ждал меня.

— Закрой дверь, — сказал он. — Плотно. И говори.

И я сказал.

Рассказал я ему всё, по порядку, как раскладывают перед мастером сломанную вещь, — от пульса на осыпи до Кетилевых последних слов и руки, что вязала порчу узел к узлу, в дверь. Тойн не переспрашивал. На «дышит и считает» у него остановились руки; на «меньше года» он опустился на табурет и не вставал, пока я не кончил.

Я говорил, и впервые за четыре дня мне делалось только тяжелее — потому что вслух всё это сделалось настоящим, обрело вес, который раньше я нёс наполовину, притворяясь, что мне мерещится. Теперь притворяться было нельзя. Я выложил это на верстак между нами, и оно лежало там, уродливое и реальное, как порченый осколок.

Тойн слушал не перебивая. Он вообще умел слушать — редкое для говорливых стариков умение. И когда я закончил, он долго молчал, глядя на свои руки, лежавшие на коленях ладонями вверх, пустые.

— Ритм ровный? — спросил он наконец. Тихо, деловито, как спрашивают про работу. — Или рваный?

— Ровный. Совсем. Как метроном.

— А укорачивается — ровно? Каждый раз на одну долю? Или скачет?

Я задумался — так я это не проверял. Закрыл глаза, поймал счёт (он был тут, всегда тут), прислушался к тому, как меняются промежутки.

— Ровно, — сказал я, и от собственного ответа похолодел. — На одну долю. Каждый раз на одну. Будто кто-то подкручивает.

Тойн кивнул — медленно, будто я подтвердил худшее, что он подозревал. А я и подтвердил. Рваное — это стихия: рвёт как попало, без счёта. А ровное, по одной доле за раз, — это рука. Так подкручивают — спокойно, по делу, как подкручивает мастер, у которого вся ночь впереди. И эта спокойная неторопливость пугала меня хуже любого рёва.

Я ждал, что он скажет «тебе мерещится». Я почти хотел, чтобы он это сказал. Это было бы милосердно.

Он не сказал.

— Я тебе не поверил тогда, на осыпи, — проговорил он наконец, медленно, будто каждое слово было тяжёлым инструментом, который надо правильно взять. — Сказал — старые уши, тонкие слышат свой страх. Я соврал. Не тебе. Себе. — Он поднял на меня глаза, и в них стояло то, чего я не видел у него за два года ни разу. Страх — голый, стариковский, честный. — Я ничего не услышал на осыпи, это правда. Силы во мне на это нет. Но я там кое-что увидел. Сорок лет хожу за стеклом — и сроду не видал, чтоб его было столько. Осыпь полна, мальчик. Пустошь выбрасывает перегоревшее быстрее, чем успевает копить. Так бывает только перед большим. Я это знал ещё тогда и оттого нёс всякую чушь всю дорогу домой — лишь бы не молчать, лишь бы себя заговорить. — Он невесело усмехнулся. — Это ты у нас умеешь не говорить. А я, оказывается, умею заговаривать. Каждый прячется как может.

— Значит, вы верите, — сказал я. И почему-то от этого стало не легче. Когда тебе не верят, ты хотя бы можешь надеяться, что ошибаешься. Когда верит Тойн — надеяться больше не на что.

— Верю. — Он сказал это просто, как кладут последний камень. — В то, что ты слышишь. В то, что ты прочёл руку в Кетиле, — тем более: руку я и сам почти разглядел, да списал на бред, потому что человеку легче поверить в бессмысленную дрянь, чем в дрянь с умыслом. Бессмысленное хоть не выбирает, кого.

Он встал — кряхтя, держась за верстак, — и полез на самую верхнюю полку, куда и сам дотягивался с трудом, и снял оттуда что-то, завёрнутое в промасленную тряпку, такую слежавшуюся, что её давно не разворачивали. Внутри был обломок контурной пластины — почерневший, оплавленный, с обрывком руны, какой я никогда не видел: древнее моих, грубее и сложнее разом. Кто-то из прежних хозяев оправил его в бронзу — узкая оправа с ободком и короткой ручкой, как у лупы, только глядеть тут было не во что.

— Это мне отдал мой мастер, а ему — его, — сказал Тойн. — Говорят, такими держали заслоны в Старую Течь, лет полтораста назад, когда пустошь в последний раз дышала, как теперь. Тогда тоже было много стекла в осыпи. И тоже, рассказывали, кого-то находили… переделанным. — Он повертел обломок в скрюченных пальцах. — Я всю жизнь думал — байки. Мастера любят пугать подмастерьев стариной, чтоб слушались.