Последний на курсе - Алекс Эвейкин

миг я забыл и про пульс, и про толпу. Я делал сейчас в точности то, что делал мой отец в свою последнюю ночь. Тонкую, спешную работу против порчи, в которой сильные бесполезны, а нужен тот, у кого руки и глаз. Я стоял на коленях над умирающим в кругу вытоптанной земли — там же, где четыре года назад стоял лудильщик из нижнего Кальдера, которого позвали, потому что он умел чинить.

Я закрыл глаза и стал читать.

Внутри Кетиля был ужас. Я говорю это со знанием дела — как тот, кто два года читает работу руками: его потоки были разорваны и связаны заново чужой, нечеловеческой рукой, в узлы, которых не должно существовать, и эти узлы тянули, тянули наружу, к коже, к воздуху, к толпе.

Я читал чужие потоки два года — светочи, заслоны, осколки, людей — и думал, что повидал всякое. Я не повидал такого. Порча в осколках с осыпи была тупой и слепой, как столп: дрянь, которая просто хочет наружу, без умысла. Здесь был умысел. Кто-то — или что-то — разобрало Кетиля изнутри, как я разбираю светоч, и собрало заново по чужому чертежу: обдуманно, узел к узлу, перенастраивая. Так не ломают. Так переделывают. И оттого, что в этой работе чувствовалась рука — умелая, знающая, почти любовная, — мне сделалось тошно до испарины. Хорошую работу я уважал всю жизнь. А это была хорошая работа, поставленная на то, чтобы превращать людей в двери. В двери, через которые кому-то будет удобно войти.

Кому удобно, я думать не стал — не время было. Но мысль эта села где-то на самом дне, рядом со счётом, и больше не поднялась. Тойн повёл первую нить контура — я почувствовал её, чистую и честную, поперёк расползания, — и тут же увидел, где порча её обойдёт: слева, у локтя, где она уже подточила живое.

— Слева, у локтя, — сказал я. — Обходит. Сейчас прорвёт.

Тойн не переспросил. Он метнул туда вторую нить, заткнул, — и порча сунулась в другое место, выше.

— Выше. К плечу.

— Вижу теперь, — буркнул он. — Молодец. Дальше.

Мы вязали его вдвоём, как вяжут прорванную плотину мешками: он клал, я смотрел, где сейчас хлынет, он перекладывал. Это было быстро и страшно, и я весь ушёл в это, в потоки, в узлы, и почти не помнил, что вокруг люди, что рядом тяжело дышит злой городской маг, что где-то наверху Веретено учит сильных бить по тому месту, куда смотришь. Здесь, на земле, всё было иначе. Здесь всё решалось тем, видишь ли ты, куда, — а «сколько у тебя» оставалось наверху, в Веретене, при списках. И я видел. Впервые в жизни моё бесполезное зрение стояло единственным заслоном между этой дрянью и толпой за спиной.

И тут оно рвануло всерьёз.

Не вбок, не по руке — вверх и наружу, разом, всем своим расползшимся весом, почуяв, что его запирают. Я увидел это за миг до того, как случилось, — бесполезно и точно, как вижу всегда: узел у горла Кетиля вспух, налился и лопнул, выплёскивая порчу веером, в стороны, к нам, к Тойну, к толпе.

— Рвёт! — крикнул я. — Веером, к нам!

Тойн не успевал — я видел, что не успевает: его нить шла к горлу, а прорвало по всей дуге сразу, шире, чем он мог накрыть. И я сделал единственное, на что меня хватало, — то, чему две недели учился на осыпи. Не стал держать. Поймал край рвущейся волны своей тонкой нитью — запирать мне было нечем — и увёл: подсунул ей дорогу вниз, в землю, как уводил просыпающийся осколок, отпустил, снова поймал, снова отпустил. Держать-отпускать, гася веер по краю, пока Тойн добивал середину. Меня выскребло почти досуха — дно чашки мелькнуло раньше, чем я успел испугаться, — но веер ушёл в землю, а не в людей. Никого не задело. Кроме Кетиля, которого уже нельзя было задеть сильнее.

— Хорошо, — выдохнул Тойн. И это короткое «хорошо» стоило всех его «хм» за два года. — Держись, мальчик. Почти.

Мы не спасали Кетиля. Я понял это где-то на середине — понял и не сказал вслух, и Тойн тоже не сказал, но по тому, как он работал, я видел, что он понял раньше меня. Кетиля было не спасти. Узлы зашли слишком глубоко, в сердце, в дыхание; вытащить их значило вытащить его самого. Мы не лечили. Мы ставили заслон — вокруг него, чтобы то, что его доедало, не перекинулось дальше, на тех, кто стоял и смотрел. Точь-в-точь как у Заводи. Трещину закрыли к утру. Их не нашли.

И в этот миг Кетиль открыл глаза.

Они были ещё человеческие — единственное, что в нём осталось человеческого, два светлых глаза на лице, которое уже не вполне было лицом. Мимо мага, мимо дозора, мимо Тойна — он посмотрел на меня, на меня одного, потому что я один смотрел на него по-настоящему, я был внутри него, в его разорванных потоках, и он, кажется, это почувствовал.

— Считаешь, — сказал он, без вопроса, хрипом, в котором с трудом узнавались слова. — И ты… считаешь.

— Тише, — сказал я. — Не говори. Мы держим.

— Поздно держать. — Он то ли усмехнулся, то ли это порча дёрнула то, что было его ртом. — Там, на дальних швах… оно не лезет, как эти. Мелкие лезут. А оно — ждёт. Дышит и ждёт. И считает. — Его взгляд поплыл, поймал меня снова, вцепился. — Я слышал, как оно считает. Думал, рехнулся. А ты тоже слышишь. По лицу вижу. Скажи, что слышишь, — не дай мне помереть психом.

Я мог бы соврать. Над умирающими врут, это милосердно, и я умею не говорить. Но он смотрел на меня, и я смотрел в него, в самую его разорванную сердцевину, где ровно и неумолимо тикало то, что я три дня прятал от себя, и соврать ему было всё равно что соврать себе.

— Слышу, — сказал я тихо, только ему. — Ровный. Медленный. Большой.

Что-то отпустило в его лице. Не боль — порча боли не отпускает. Отпустило одиночество. Самый страшный страх умирающего — что он сходит с ума в одиночку, и я снял с него хотя бы этот.

— Значит, не псих, — выдохнул он. — Хорошо. — И, уже уходя, уже куда-то мимо меня: — Скоро. Оно близко. Не год даже… — Пульс под моими пальцами сбился, заторопился, рассыпался. — …меньше.

И остановился.

Остановился не пульс Кетиля — тот как раз затих: сердце устало раньше, чем порча его доела, и