Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

знать, какого лешего в доме суматоха. Разбой? Пожар? Если беда внутри — ему у ворот торчать без надобности. А коли все спокойно — пусть доложат честь по чести, чтобы людей почем зря не баламутил.

Старый привратник прочитал этот немой напор. Выдавать господские тайны человеку Саламандры он не собирался. Но перед ним стоял не праздношатающийся проходимец, а матерый волк, которому хозяин доверил двор. Начнешь юлить — тот попрет напролом, поднимет дворников и устроит на крыльце побоище. Выбрав меньшее зло, Прокофий рубил с плеча, тут же пожалев о сказанном по глазам собеседника.

— Ша. Не пожар и не душегубы. Барыня рожает. Пискнешь кому — Лукьян Иванович с нас обоих шкуру спустит.

Смысл доходил как через вату.

Что значит «рожает»?

Два месяца он топтал здесь снег, клянчил ответ, жрал якунчиковские харчи и грызся с охраной. А главную тайну усадьбы от него прятали? И видать, это по личному приказу Татьяны Лукьяновны. Выходит, хозяйка уперлась вовсе не из бабской спеси или глупого каприза, как злословили в людской. Усадьба грудью встала на защиту секрета, о котором его барин имел право знать.

В памяти всплыл Григорий Пантелеевич перед отъездом — чернее тучи. «Без письма не возвращайся». Теперь в Москве нарисовался ответ. И если Архип утаит это, он больше никогда не сможет спокойно смотреть хозяину в глаза.

Рвануть с подворья прямо сейчас тоже не выходило. Якунчиков-старший дал кров, пайку и определил к делу. Сбежать втихаря — значит наплевать на доверие и подставить людей.

Архип встал между спасительными воротами и суетливым крыльцом. Кучер волок лошадь, дворовые носились как ошпаренные, кто-то сыпал проклятиями. Впервые за долгие недели посланник забыл о письме.

* * *

К вечеру бабы задернули шторы и притушили печь. У стены выстроились кувшин с теплой водой, чистая лохань и стопка пеленок. Аграфена забилась в угол у окна, спрятав руки под передник. Девка старательно пялилась в стену — лишь бы лишний раз не лезть барыне на глаза.

Повитуха Марфа Степановна баба необъятная и на удивление немногословная, орудовала сноровисто.

В соседней комнате старый Якунчиков грузно осел в низкое кресло у стены, даже не глянув, куда садится. Ворот кособочился, на рукав налип свечной воск. За последние часы Лукьян успел раз десять огладить бороду, разлохмачивая ее все сильнее.

Татьяна проваливалась в дремоту. Силы утекли, сквозь звон в ушах она ловила шорох юбок, тяжелые шаги повитухи, спертое дыхание отца. Суета за дверью стихла, дворня смекнула, что беготня кончилась, и дом погрузился в звенящую, тяжелую пустоту.

Марфа Степановна жестом показала горничной. Аграфена торопливо утерла лицо рукавом, подхватила писклявый сверток и подошла к кровати.

Татьяне на грудь положили сына.

Пацан. Маленький, багровый, недовольно сморщенный, со слипшимся темным пухом на макушке и стиснутыми кулачками — красный, орущий малыш, которому плевать с высокой колокольни на все переживание домочадцев.

Осторожно коснувшись пальцем горячей щеки, Татьяна вспомнила злополучный тайник в бюро. Камею-цветок можно было запереть на ключ, завалить старыми письмами и сделать вид, что ее не существует. Младенца в ящик не засунешь. Его придется предъявить отцу, челяди.

Листая тогда затертый дамский роман, она позволила себе крамольную мысль: женщина вправе сделать выбор без венчания и клятв, не становясь при этом падшей. Звучало смело и дерзко, вот только бумажные героини живут в бумажном мире. Теперь отвечать за последствия этого выбора придется ей самой.

Скрипнула половица. Лукьян Якунчиков подошел к дочери долго и изучающе разглядывал внука. Потом перевел тяжелый взгляд на дочь.

На лице Якунчикова-старшего было умиление и щепотка гнева. Батюшка привычно прикидывал убытки, риски и выгоды: кого подмазать, кому заткнуть пасть, как обставить дело перед родней. Спрашивать про отца мальца старик давно перестал. Особенно после недавней смерти своей жены. Он остался в этом мире только со своей дочерью. Иных милых сердцу людей у него не осталось, всех забрали, и сына, и жену.

— Как наречем, Татьяна? — голос Якунчикова звучал с хрипотцой. — Лукьяном по деду пустим? Аль Михаилом запишем, чтоб без лишних разговоров?

Повитуха с удвоенным усердием принялась перебирать чистые тряпки. Аграфена вжала голову в плечи.

Сын на руках смешно дернул губами. От этого мимолетного движения по телу прокатилась горячая волна. Хватит прятаться, ее сын — это ее личное дело.

— Григорий, — выдохнула она.

Глава 6

'Благодарю, Григорий.

Т. Я.'

Две строчки. Пустое место под изящным росчерком гипнотизировало. Татьяна Лукьяновна бесила меня, хотелось выругаться. Но с другой стороны, это идеальная отписка, к которой при всем желании не подкопаешься. Абсолютный вакуум. И это после двух месяцев глухого ожидания.

На обороте лист оказался девственно чист. Ни единой строчки.

Вот так, Толя. Отправил хитрую шкатулку, отдал жесткий приказ ждать до победного — и закономерно получил щелчок по носу.

Классный финал. «Благодарю».

Архип мял шапку. Мужик только-только слез с седла, обветренное лицо пошло красными пятнами, на сапогах пудами висела трактовая грязь. За его спиной тяжело переступала загнанная лошадь в потемневшей от мыла упряжи. Вокруг кипела обычная полигонная жизнь, чужие взгляды старательно скользили мимо, никто не горел желанием лезть мне под горячую руку. Горячую? Видать у меня на физиономии слишком много написано. Надо успокоиться.

Сложив записку по старым сгибам, я поймал себя на излишней аккуратности. Хотелось скомкать ее и швырнуть в сугроб. Удержался.

Первой реакцией стала ярость. Купеческая дочка красиво и вежливо указала мне на дверь. Раскусила ли она оптический секрет? Оставила подарок себе или выбросила? Бумага молчала. Впрочем, будем честны: я ждал ответа вовсе не на посылку, я ждал того, о чем сам не осмелился написать открытым текстом.

Вскоре злость схлынула. Больше не нужно коситься на московский тракт и ловить себя на мыслях о чайной гостиной Якунчиковых посреди расчета клапанного механизма.

Можно возвращаться к работе.

Листок перекочевал во внутренний карман. Гештальт закрыт.

— Камею приняли?

Архип ответил с заминкой. По-хорошему, мужика следовало отправить в тепло, влить стопку и бросить на печь, а не допрашивать на морозе.

— Приняли. После первого приема я его больше в глаза не видел.

Значит, оставила.

Вот и весь сказ. Забрала цацку, чиркнула «благодарю» и провела жирную черту. Собственно, а что я ей дал? И чего я ожидал?

Следовало сворачивать разговор, поблагодарить Архипа за службу и нырнуть с головой в чертежи. Металл, в отличие от людей, не разговаривал намеками — если деталь дала трещину, ее