Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Мне требовались уральские заводчики. Варвара говорит, что можно найти поставщика в обход московских оружейников. Даже дала несколько фамилий, но сама к ним не смогла пробиться. А это уже звучит подозрительно. Уж моя-то Варвара луну с неба смогла бы достать. Поэтому сегодняшний выход я приурочил именно к поиску этих «фамилий».

Обычная армейская сталь гнулась, а чугун крошился. Резервуары для пневматики делались из металла без углеродных раковин, без пор, без подленькой внутренней гнили, которую снаружи не разглядишь. Загонишь туда воздух под давлением — и дрянная сталь лопнет в руках у стрелка. Якунчиков хоть и свел меня с нужными людьми, но мне не хотелось зависеть от одного поставщика, оттого нужен был запасной вариант.

От яркого света слезились глаза. У левой колонны хохотал один из нужных мне людей, некий Яковлев. Рядом с ним терся кто-то из младших Демидовых. Сквозь танцующую толпу к ним было не пробиться; оставалось ждать, пока сами потянутся к карточным столам.

— Барон Саламандра.

Каркающий голос раздался над ухом. Я развернулся.

Из-за спины вынырнул мужчина в расшитом золотом мундире. Князь Оболенский.

Пять лет назад этот человек купил меня — забитого Гришку-подмастерье, вместе с потрохами. Тогда князь высился глыбой, владыка жизней, кошельков и чужих судеб, передо мной стоял интриган. А он подсдал, я бы даже сказал — постарел.

Я поклонился насколько требовал этикет.

Оболенский оперся на трость, медленно прошелся взглядом по моему баронскому фраку и скривил губы.

— Высоко летаете, Григорий Пантелеевич. Смотрю — и диву даюсь. А ведь помню щенка в ювелирной каморке, что над сломанной фибулой корпел.

Голос он нарочно поднял. Поблизости обернулись двое молодых корнетов. Он в своем репертуаре, никак не изменился за это время, тыкал двору в мое прошлое.

— Память вас не подводит, князь, — я улыбнулся. — Ту фибулу я сделал на совесть.

Подбородок у Оболенского дернулся.

— На совесть, да. Потом, правда, какая-то странная история произошла с ней.

— Это уже не моего ума дело. Сохранность драгоценностей — забота владельца, а не какого-то подмастерья или мастера. — Князь скривился, хотел что-то сказать, но я хмыкнул, переводя разговор. — Вы купили мне свободу.

Я подался вперед.

— И долг тот я закрыл сполна. Перстень с сапфиром вы носите до сих пор. Огранка редкая, даже мутный камень вытягивает. Больше за мной ничего нет.

Оболенский побледнел.

— Корни забываете, барон. Придворный паркет скользкий. Упадете — костей не соберете.

— Я хожу с тростью, ваше сиятельство. Третья точка опоры. Выручает.

Достал уже. Сколько можно мне все время тыкать в мое прошлое?

Еще секунду Оболенский сверлил меня взглядом, потом круто развернулся и заковылял прочь.

Я шумно выдохнул и сильнее сжал трость.

Сбоку подошел лакей с подносом, я сгреб бокал и залпом влил в себя пойло. Не помогло.

— А вы безжалостны, Григорий Пантелеевич.

Пустой бокал чуть не выскользнул из пальцев. Сегодня что, собрание старых недругов Саламандры?

Слева, прислонившись спиной к мрамору, стоял Петр Вяземский. Поэт смотрел поверх края своего бокала. Это был тот самый наглец, котлрый обозвал меня бездушным механиком, а я заставил его подавиться словами, показав «Лиру», поющую от прикосновения.

Вяземский возмужал, не в пример Оболенскому, взгляд стал цепким и колким.

— Петр Андреевич. Дурная у вас привычка — появляться из щелей.

— Грешен, Григорий Пантелеевич. Люблю смотреть на людей, когда с них слезает позолота. Князя Оболенского вы только что мастерски уязвили.

Я поставил бокал на подоконник.

— Оболенский живет прошлым. Я — будущим.

Вяземский усмехнулся.

— Будущее. Красивое слово. В Зимнем теперь только и разговоров о вашем новогоднем чуде. Световая диорама Романовых: хрусталь, да образы на стенах. Дамы до сих пор ахают.

Он отпил из бокала.

— Вы гений, барон. Признаю. Тогда, у Волконской, я проиграл вам пари вчистую. Ваша механика умеет петь.

— Рад, что вы переменили мнение.

— Переменил. Только смотрю сейчас на вас и не пойму…

Вяземский отставил бокал и сделал шаг ко мне, пахнуло табаком.

— Вы сотворили чудо. Двор у ваших ног. Государь благоволит. Вдовствующая императрица, говорят, даже женить на своих фрейлинах хочет. А вы торчите здесь, у колонны.

Он повел рукой, показывая на кружащийся зал.

— Музыка. Женщины. Вино. Праздник жизни! А вы глядите так, будто все вокруг — пыль.

Челюсти сомкнулись сами собой. К чему он ведет?

— Вы не веселитесь. Вы будто ищете кого-то или ждете беды.

Угадал же, паршивец. Тут самое время было отшутиться, свернуть всё в салонную чепуху, улыбнуться, махнуть рукой, попросить еще шампанского.

— Вы слишком высоко меня ставите, Петр Андреевич. У меня всего лишь нога ноет на погоду, да и от оркестра уже хочется оглохнуть.

Вяземский долго смотрел мне в лицо, не поверил.

— Больная нога не делает взгляд мертвым, Григорий Пантелеевич.

Поэт махнул гривой и ушел в толпу. Я отвернулся к окну, за стеклом мела метель.

Бал гремел дальше. В десяти шагах юный поручик шептал на ухо зардевшейся фрейлине какую-то скабрезность. Две тучные княгини обсуждали цену на бархат, седой генерал с красным лицом доказывал соседу, что русского штыка французу вовек не выдержать.

Они ничего не знали, а ведь четыре месяца оставалось до вторжения.

Увешанная бриллиантами толпа кружилась по залу, их мир трещал по швам, только звука никто не слышал за оркестром. Скоро паркет сменится грязью смоленских дорог. Деревни пойдут дымом, веселый поручик сгниет в безымянном рву под Бородино, а седой генерал будет харкать кровью на простреленном редуте.

Чернюшная тоска залезла под ребра.

Нужно не думать обо всем этом сейчас. Мне нужна была сталь.

Оттолкнувшись от колонны, я пошел сквозь толпу к Яковлеву, но тот уже ушел куда-то. Нужно будет у Толстого разузнать куда провалился этот прощелыга.

Я развернулся и пошел прочь от слепящего света.

Галерея была в полумраке, я привалился плечом к оконному откосу. Сквозняк от высоких рам забрался под воротник фрака. Дышать стало легче, воняющий зал остался позади. Я закрыл глаза и сразу уловил неспешные шаги. Половицы под ковром даже не скрипнули.

Я открыл глаза, в двух шагах стоял человек. Черная ряса сливалась с тенями галереи, на груди тускло желтела золотая панагия. Я скользнул взглядом выше.

Клобук. Из-под него на меня смотрели глаза мудрого человека. А я знаю его. Когда выполнял заказ церкви на освещение, пару раз пересекались, успели познакомиться.

Августин. Викарий Московской епархии.

Я с