Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

— Ваши высочества, господин Саламандра оказывает вам любезность. Наука требует прилежания. Без прилежания немыслимы ни долг, ни государственное служение.

Николай окостенел. Михаил оборвал зрительный контакт с механизмом и уставился в столешницу. Все, можно сворачивать удочки. Потащи я их сейчас дальше по программе, в памяти ничего не осядет.

Я сбросил рычаг на стол и убрал руки в карманы.

— Господа, на сегодня хатит.

Николай дернулся. Михаил вскинул глаза с таким испугом, словно под столом рванула петарда. Ламсдорф медленно, как орудийная башня, повернулся ко мне.

Воспитатель недовольно поджал губы.

Я перевел взгляд на вжавшихся в стулья братьев.

— Сегодня можете спрашивать о чем угодно. Про паровые машины, стекловарни, дороги, пушки — без разницы. Ваш интерес — мой ответ. Это такой урок теперь. На проявление любознательности.

Ламсдорф оперся о подлокотники, намереваясь встать.

— Господин Саламандра…

Я обозначил полупоклон, пресекая дискуссию на корню.

— Сделайте одолжение. Позвольте мне довести урок до конца.

Несколько секунд мы буравили друг друга взглядами. Николай сидел ни жив ни мертв, а Михаил, казалось, вообще перестал дышать. Наконец наставник грузно сел обратно в кресло.

Дети молчали.

Мальчишкам, которых дрессировали отвечать по стойке смирно, нужно время, чтобы поверить в отсутствие подвоха.

Николай сломался первым.

— А если… не по регламенту?

— Сегодня регламента нет, ваше высочество.

— И с нас не взыщут с нас после? — еле слышно выдавил Михаил.

Ламсдорф угрожающе заскрипел креслом, но я перехватил инициативу.

— Взыщут с меня. Это моя идея.

Младший затравленно зыркнул на наставника, потом на меня. И вдруг, пересилив страх, потянулся к блоку, крутанул пальцем шкив, дернул шнур и нахмурился — на этот раз от реальной загадки.

— Если веревку через это мелкое колесико пропустить, тянуть легче. Почему? Колесико-то крохотное.

Николай хотел было поправить корявую формулировку брата. Я тормознул его жестом.

— Вопрос идеален.

Михаил густо покраснел, пальцы с шнура не убрал. Старший посмотрел на него с облегчением. Я сгреб в кучу гирю, шнур и добавочный блок, пододвигая к ним.

— С этого и начнем, — сказал я. — Не с заумных формул, а с того, что вы сами нащупали руками.

И тут я поймал себя на мысли, что «московская записка» забылась.

Мы долго беседовали о механике, о ювелирном деле, потом перешли на простые темы.

Николая я грузил цифрами, Михаилу обеспечивал тактильность. Стоило развести потоки, как у обоих включились мозги. В своей мастерской я практиковал это годами, и какого лешего во дворце кто-то скатился в унылую зубрежку и муштру — загадка.

— А правда, — встрял Михаил после короткой заминки, — что вы делаете вещи, которые государыня потом все равно утверждает?

Николай сверкнул на брата глазами. Приехали. Великосветская болтовня сочилась во дворце изо всех щелей. Дети не виноваты, что взрослые не умеют держать язык за зубами.

— Императрица признает пользу, — ответил я. — Ювелиру логичнее делать надежный проект, чем уповать на личное обаяние. Харизма — паршивый инструмент.

Младший хитро прищурился.

— А если вещь красивая?

— А толк от красоты? Польза заставляет этой вещью работать.

Старший обкатал эту мысль в голове, Михаил набрал в грудь воздуха для новой порции вопросов, но внезапно выдал:

— А когда вы женитесь?

Вопрос прозвучал в лоб. Николай одеревенел.

Московская депеша во внутреннем кармане словно вспыхнула.

Передо мной сидел ребенок, который впервые за долгое время не побоялся задать прямой вопрос.

— Жениться, ваше высочество, имеет смысл тому, кто бывает дома, —ответил я. — А с этим у меня пока проблемы.

Михаил сник. Николай посмотрел на меня — и в его взгляде читалась попытка взрослого человека взвесить чужой конфликт службы и личной жизни. Развивать тему я не стал. И без того сболтнул лишнего.

До конца занятия мы так и не вернулись к моим личным вопросам. Я собирал инвентарь нарочито медленно, давая им наиграться с железом.

Я защелкивал замок на ящике с моделями, когда в дверях вырос камер-лакей. Поклон Ламсдорфу за порог — и из-за спины слуги выплыла Мария Федоровна.

Опираясь ладонью о спинку стула, государыня заявила:

— Удивительные нынче пошли дворяне, Григорий Пантелеевич. Готовы дневать и ночевать в мастерских, лишь бы сбежать от тихого семейного счастья.

О как. Знала она про якунчиковские дела или просто ткнула наугад — неважно. Снаряд лег точно в яблочко. Пальцы сами дернулись к лацкану, где пряталась записка, но я вовремя вцепился в металлическую саламандру на трости. Сначала Михаил с его прямолинейным «когда женитесь», теперь эта искушенная дворцовая хищница.

Оправдываться или лезть в бутылку я не собирался. Любая искренность дала бы ей ниточку для дальнейших манипуляций. Пришлось выдать эталонный поклон.

— Ваше величество, тихое счастье требует от мужика ювелирной изворотливости. Сломавшуюся машину всегда можно разобрать на винтики при свидетелях и найти причину. С собственной семьей такие фокусы не проходят.

Я неловко пожал плечами прикидываяс увальнем.

Она молчала секунду, а после расхохоталась. Причем неприлично громко. Видать, я ее уже настолько достал своим нежеланием жениться на ее кандидатках, что ее уже веселит это. Она покачала головой и удалилась.

Выйдя в дворцовый коридор с тяжелым ящиком в руках, я изо всех сил старался удержать на лице нейтрально-деловую маску. Обычная дворцовая реакция: сначала ты на автомате закрываешь за собой дубовую створку, и лишь потом спина покрывается холодным потом от осознания, по какому тонкому льду ты только что прошелся.

Зашагав к выходу, я начал мысленно тасовать вечерний график. Затребовать отчет у Архипа. Сверить полигонные отстрелы. Скинуть в цех чертежи новых деталей. Пересечься с Борисом. Разобрать смету… Я прокрутил этот список дважды. Споткнувшись на имени «Архип», мысленно выругался и начал заново.

У высоких арочных окон, выходящих в сгущающиеся сумерки, я притормозил — якобы поправить перчатку. Рука предательски потянулась во внутренний карман сюртука. Жестким усилием воли я заставил себя не трогать проклятую бумажку. Незачем перечитывать два слова, которые и так выжжены на сетчатке.

Перехватив поудобнее ручку ящика, я ускорил шаг. Дел на вечер по горло. Спасемся работой.

Глава 7

Февральская вьюга лупила в окна Зимнего дворца. За двойными рамами чернела ночь; в залах таяли тысячи восковых свечей. На хорах надрывался оркестр, однако музыка тонула в гомоне.

У мраморной пилястры было холодно. Я прижался к ней. Высший свет праздновал, генералы бряцали орденами, старухи-фрейлины обшаривали