На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Это был сущий ад, Анна, — Денисов смотрел в огонь камина, и казалось, видел там не пламя, а искрящиеся швейцарские льды. — Октябг'ь месяц. Скалы такие, что шею сломаешь, если пг'осто посмотришь вниз. Туман, снег метет прямо в лицо. Французы засели на утесах и палят по нам, как по куропаткам. А наш стаг'ик Сувогов скачет на своей казачьей лошадке, в одной легкой куг'точке, смеется и кг'ичит: «Впег'ед, чудо-богатыг'и! Г'усский штык пг'обьет всё!»

Я слушала, затаив дыхание. Это были не сухие строчки из учебника истории. Это была живая, кровоточащая реальность.

Он описывал легендарный бой за Чертов мост, висящий над ревущей бездной пропасти. Как они под шквальным огнем французов разбирали сарай на бревна, связывали их офицерскими шарфами, перекидывали через провал разрушенной арки и шли прямо на вражеские штыки.

— Мы не философствовали о свободе, как эти ваши салонные мальчишки, — жестко усмехнулся Денисов, явно намекая на завсегдатаев моего дома. — Мы пг'осто стг'еляли в фг'анцузов, потому что они стг'еляли в нас. И мы били их, г'афиня. Били так, что хваленые г'еспубликанские г'енералы бежали, бг'осая пушки.

Я смотрела на его волевой профиль, освещенный отблесками пламени, и понимала, насколько этот мужчина был настоящим.

Сергей Волконский восхищался Наполеоном издалека, читая красивые французские газеты и мечтая о высоких идеалах. Денисов же видел эту хваленую французскую армию в прицел своего штуцера. Он рубил их в альпийском снегу и терял боевых товарищей в итальянской грязи.

— Вы ненавидите их? — тихо спросила я, зарываясь пальцами в его темные, непокорные волосы.

— Я солдат, Анна, — он пожал плечами, откидываясь на спинку кресла. — Я не ненавижу их. Они храбг'о дерутся. Но когда мне говог'ят, что этот их Бонапаг'т — непобедимый бог, мне смешно. Наш Сувог'ов показал нам, что их можно бить. И если пг'идется — мы будем бить их снова.

В этом спокойном, лишенном всякой бравады заявлении была такая несокрушимая, звериная уверенность, что у меня по коже пробежали мурашки.

Я поняла, что сделала абсолютно правильный выбор. Мне не нужны были восторженные мальчишки-идеалисты, способные лишь на государственную измену по глупости. Мне нужен был вот этот человек — человек, способный построить мост через бездну из досок и офицерских шарфов.

Я наклонилась и крепко поцеловала его в жесткие, обветренные губы.

— Ваш фельдмаршалСуворов был гением, Вася, — прошептала я, обнимая его за плечи. — А вы — мой личный чудо-богатырь. И, честное слово, ваши альпийские истории согревают лучше любой настойки.

Денисов с готовностью отставил серебряный кубок, его руки властно и горячо легли на мою талию, притягивая к себе. Политика, Наполеон и сплетни петербургского двора растворились в огне камина, уступив место вещам куда более древним и прекрасным.

глава четырнадцатая

Глава 14. Итальянское солнце на Миллионной улице

Ожидание тянулось почти три недели. Декабрьский Петербург уже укутался в плотное снежное одеяло, когда во двор моего особняка на Миллионной, глухо звеня колокольчиками, наконец въехала крытая дорожная кибитка.

Я спустилась в парадный холл, едва заслышав суету слуг.

В дверях, отряхивая снег с тулупа, стоял Архип. А за его широкой спиной, словно затравленный волк, прятался человек, в котором я с огромным трудом узнала того самого юношу, которого мы когда-то вытащили из застенков кардинала Руффо.

Павел чудовищно изменился. Ему едва перевалило за двадцать пять, но сейчас передо мной стоял угрюмый, сгорбленный мужик, выглядевший старше своих лет. Лицо обросло густой, неопрятной бородой, под глазами залегли глубокие черные тени — следы долгих московских запоев. Свою правую, искалеченную руку он инстинктивно, со стыдом прятал в глубоком кармане поношенного сюртука. Он смотрел в мраморный пол, исподлобья, всем своим видом ожидая брезгливой жалости или барского нравоучения.

Я сделала знак Архипу и слугам оставить нас. Когда тяжелые двери закрылись, я подошла к Павлу почти вплотную. От него пахло дорожной сыростью и застарелым, въевшимся табачным дымом московских трактиров.

— Здравствуй, Паша, — мой голос прозвучал удивительно мягко и тепло. Никаких упреков. Никаких нотаций.

Он вздрогнул, не ожидая такой интонации, и неуверенно поднял на меня глаза. В них плескалась глухая, застывшая боль.

— Здравствуйте, Анна Николаевна... — хрипло, едва слышно выдавил он. — Батюшка сказал, я вам зачем-то понадобился. Уж простите, вид у меня не для барских покоев.

— Вид мы исправим. Горячая ванна, цирюльник и хороший портной творят чудеса, — я легко коснулась его левого, здорового плеча. — Пойдем со мной. Мне отчаянно нужна твоя помощь прямо сейчас.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла по коридору, зная, что он покорно пойдет следом. Я вела его не в жилые комнаты и не на кухню, а в просторную, залитую светом анфиладу окон на втором этаже, которую недавно приказала переоборудовать.

Мы вошли в длинную залу. Вдоль стен, прямо на полу, опираясь на резные панели, стояли десятки картин в тяжелых золоченых рамах. Некоторые уже были развешаны, другие еще ждали своей очереди. Пахло лаком, масляными красками и старым холстом.

Я увидела, как Павел замер на пороге. Его ноздри дрогнули, уловив этот до боли знакомый, забытый запах мастерской.

— Я решила собрать здесь лучшую галерею европейской живописи в столице, — спокойно начала я, прохаживаясь вдоль картин. — Мои агенты скупают полотна по всей Европе. Но беда в том, Павел, что у меня много денег и совершенно нет вкуса. Петербургские торговцы видят во мне богатую, глупую вдову и пытаются всучить откровенную мазню за баснословные суммы.

Я остановилась перед большим полотном, изображающим бурное море и скалы.

— Guarda questa tela, Paolo (Взгляни на этот холст, Паоло), — внезапно, безо всякого перехода, произнесла я на чистейшем итальянском. Тем самом, на котором мы говорили с ним долгими теплыми вечерами на нашей вилле. — Il mercante giura che si tratta di un maestro veneziano (Торговец клянется, что это венецианский мастер).

Смена языка сработала как электрический разряд. Итальянский был для Павла языком его юности, языком его мечты, залитых солнцем площадей и свободы. Языком, на котором в его памяти еще не было боли.

Он сделал неуверенный шаг вперед. Его искалеченная правая рука так и осталась в кармане, но левой он инстинктивно потянулся к холсту, замирая в миллиметре от краски.

— Non è Venezia, signora (Это не Венеция, синьора), — его голос, до этого тусклый, вдруг обрел твердость и глубину. Павел заговорил по-итальянски так же свободно, как дышал. — Guardate la luce. È troppo fredda (Посмотрите на свет. Он слишком холодный). Венецианцы писали море так, словно оно светится изнутри. А здесь... это