На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— И долгую, кровавую войну в горах на ближайшие полвека, — тихо, почти про себя пробормотала я, вспомнив уроки истории. Присоединение Грузии было лишь началом долгой Кавказской войны.

Но канцлер меня не услышал — его отвлек подошедший британский посол.

Коронационные торжества гудели почти месяц. Москва гуляла с купеческим, неудержимым размахом. Балы сменялись народными гуляниями на Ходынском поле, куда летели в толпу серебряные рубли с профилем нового царя.

А в начале октября, когда деревья в московских парках уже покрылись багрянцем, в Первопрестольную прискакал курьер, чей приезд взорвал дипломатический корпус сильнее любого фейерверка.

Я узнала об этом на малом приеме у графа Разумовского.

Сергей Волконский, пренебрегая правилами приличия, буквально прорвался ко мне сквозь толпу гостей. Его глаза горели фанатичным, лихорадочным блеском.

— Анна! Вы слышали?! — он схватил меня за обе руки, не обращая внимания на удивленные взгляды окружающих. — В Париже подписан мирный договор! Между нами и Францией!

Я мягко, но решительно высвободила свои руки, напоминая ему о дистанции.

— Я уже в курсе, князь. Граф Панин сообщил об этом час назад. Секретные статьи, обоюдный нейтралитет и обещание не вмешиваться во внутренние дела друг друга.

— Это величайший день! — не унимался Сергей. Его юношеский идеализм снова пробил броню моего цинизма. — Первый Консул Бонапарт протянул нам руку! Теперь Россия и Франция, две величайшие державы континента, будут союзниками. Это конец британским интригам. Наступил вечный мир, Анна! Гений Наполеона подарит Европе процветание!

Я посмотрела на этого красивого, горячего и бесконечно наивного юношу.

«Парижский мир 1801 года.Передышка. Всего лишь краткая передышка перед тем, как Европа утонет в крови».

— Вы слишком много пьете шампанского, Серж, — я изящно обмахнулась веером, скрывая за ним холодную, ироничную усмешку. — Вечного мира не бывает. Бывают лишь паузы, чтобы успеть перезарядить мушкеты и отлить новые пушки.

Волконский нахмурился, его восторг натолкнулся на мою глухую стену.

— Вы опять судите как... как старый английский дипломат! Вы отказываете Наполеону в величии его замыслов! Почему вы так упорно не верите в этот союз?

Я сделала шаг к нему, и мой голос упал до едва слышного, но пронизывающего шепота:

— Потому что я знаю людей, подобных вашему корсиканцу, Сергей. Маленькому артиллеристу мало просто мира. Ему нужна вся Европа. А Россия слишком огромна, чтобы он мог спать спокойно. Этот Парижский договор — не союз. Это просто бумага, которой Первый Консул прикрывает свой тыл, пока расправляется с остальными. Запомните этот день, князь. Вы радуетесь миру с человеком, который однажды придет сжечь эту самую Москву, в которой мы сейчас танцуем.

Сергей отшатнулся от меня, словно я ударила его хлыстом. Мои слова, сказанные с абсолютной, леденящей уверенностью, прозвучали в разгар всеобщего праздника как кощунство.

Он ничего не ответил, лишь отрывисто поклонился и быстро зашагал прочь, смешавшись с веселящейся толпой. Ему нужно было время, чтобы переварить мое очередное пророчество.

А я осталась стоять у колонны, глядя на сияющие московские залы. Империя ширилась, присоединяя грузинские земли. Молодой царь улыбался, подписывая мир с Францией. Всё казалось таким радужным и полным надежд.

Но я знала правду. Тиканье часов, отсчитывающих время до Аустерлица и 1812 года, уже началось. И мне нужно было подготовить свой капитал, свои связи и свой салон к тому моменту, когда французские пушки заговорят под стенами Москвы.

глава десятая

Глава 10. Смоленские вести и сломанная кисть

В конце ноября, когда мы окончательно вернулись из Москвы в Петербург, зима уже начала вступать в свои полные права. Мой особняк на Миллионной вновь ожил, готовясь к новому светскому сезону.

В одно из таких морозных, ясных утр в двери моего кабинета негромко постучали. На пороге возник Владимир — мой личный камердинер и бессменный заведующий всей путевой логистикой. Спокойный, расторопный и надежный как швейцарский банк, этот молодой человек был для меня незаменим во время бесконечных переездов между Европой, Петербургом и рязанскими степями.

— Матушка Анна Николаевна, — Владимир почтительно поклонился. — К вам батюшка мой пожаловал. Прямиком из смоленского имения.

Я отложила перо и радостно поднялась навстречу гостю.

В кабинет тяжелым, основательным шагом вошел Архип Васильевич. Годы взяли свое: в его густой бороде и волосах щедро поселилась седина, а лицо избороздили глубокие морщины, но спина оставалась такой же прямой. Глядя на него, я в который раз поразилась, как причудливо тасует колоду генетика. В этом крепком, кряжистом человеке текла кровь моего покойного мужа. Архип был незаконнорожденным сыном графа Василия Петровича Воронцова от крепостной крестьянки Глафиры. Эту тайну знали лишь несколько человек на свете, и она связывала нас крепче любых официальных бумаг.

Архип остановился у стола и низко, в пояс, поклонился.

— Здравствуй, Архип. Как же я рада тебя видеть! — я искренне улыбнулась, указывая ему на кресло у камина. — Садись, в ногах правды нет. Как добрался по первому снегу? С какими вестями?

Он тяжело опустился на краешек кресла, покрутил в руках шапку, и я заметила, как потемнел его взгляд.

— С печальными вестями, матушка. Глафира преставилась, — тихо, глухим голосом произнес он. — Тихо ушла, во сне. Отболела свое.

Я замерла, чувствуя, как внутри кольнула грусть. Бывшая крепостная крестьянка, мать Архипа и женщина, которую когда-то любил великий граф Воронцов. Василий Петрович до самого конца заботился о ней, дал вольную, обеспечил безбедную жизнь в Смоленске. Ушла еще одна живая нить, связывавшая меня с прошлым.

— Царствие ей небесное, — я перекрестилась. — Я распоряжусь, чтобы в Казанском соборе отслужили панихиду. Она была светлым человеком.

— Век буду за вас Бога молить, Анна Николаевна, — Архип поднял на меня глаза, полные преданности. — Я ведь чего приехал... Матушки не стало, в Смоленске меня больше ничего не держит. Я, графиня, к вам прибыл. Дозвольте служить вам и дальше, как в Неаполе служил. Пока руки держат, а ноги ходят — я ваш верный пес. Володька мой, — он кивнул на дверь, за которой скрылся его сын, — парень хваткий, в дороге всё как по нотам устроит. А я при доме буду. Охрана, присмотр... сами знаете, время нынче неспокойное.

— Даже не проси, Архип. Я тебя и так никуда бы не отпустила, — тепло ответила я. — Ты мне не слуга. Ты моя семья. Дом на Миллионной в твоем полном распоряжении.

Я налила ему горячего чая с травами, чтобы он согрелся с дороги.

— А как Настасья? — спросила я, вспоминая нашу бойкую кухарку, с которой мы пережили столько тревожных