На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

При упоминании младшего сына Архип вздрогнул. Его широкие плечи поникли, а большие, мозолистые руки сжались в кулаки.

— Настасья плачет целыми днями, Анна Николаевна... А Пашка... — голос старого слуги сорвался. — Погибает мой Пашка.

Мой внутренний антикризисный менеджер мгновенно включился. Я подалась вперед, внимательно глядя на убитого горем отца.

— Что стряслось? Рассказывай всё как есть.

Архип тяжело вздохнул, утирая лоб рукавом.

— Вы же помните, как мы его тогда из неаполитанской тюрьмы вытаскивали? Вы ему еще жизнь спасли, к Амалии отправили... Он ведь художником стать мечтал. Да только в тех застенках ему правую руку изувечили так, что кости неправильно срослись. Кисть он держать правой больше не может — дрожит рука, не слушается.

Я стиснула зубы. Воспоминания о кровавом неаполитанском терроре и изломанном юноше, которого мы чудом вытащили из петли кардинальских судей, резанули по памяти.

— Он левой пробовал писать, — продолжал Архип, сдерживая подступившие слезы. — Упертый он у нас. Год переучивался. Потом в Москву подался, думал, там его картины купят. Да только... не то выходит. Сам видит, что не то. Исчезла искра Божья. Левой рукой мазня получается, а не живое полотно. В Москве дела не пошли, заказчики нос воротят. Он и сломался. Запил страшно, матушка. Третий месяц из кабаков не вылезает, в долги влез. Говорит, жить ему незачем, раз рисовать не может.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

Юноша с тонкой душевной организацией, переживший пытки, столкнулся с крушением дела всей своей жизни. В девятнадцатом веке психологов не было. Депрессия и ПТСР лечились здесь водкой и петлей.

Я медленно поднялась, прошлась по кабинету и остановилась у окна, глядя на заснеженную Неву.

Мы не для того рисковали головами в Неаполе, вытаскивая Павла из застенков. Я не для того тратила золото Воронцова, чтобы сейчас позволить этому талантливому мальчику сгнить в дешевом московском трактире.

— Архип, — мой голос зазвучал твердо, с той самой металлической ноткой, которая не терпела возражений. — Завтра же утром берешь Володю, лучшую зимнюю кибитку и мчишься в Москву.

Архип удивленно вскинул голову.

— Найдешь его, в каком бы кабаке он ни прятался. Оплатишь все долги — деньги Жозеф тебе выдаст. Если будет сопротивляться — свяжите и везите силой. Привезешь Павла сюда, в Петербург.

— Матушка Анна Николаевна, да зачем он вам такой? Пьяница, калека... — горько пробормотал отец.

— У него сломана рука, Архип, а не глаза и не разум, — отрезала я, разворачиваясь к нему. — Я сейчас собираю крупнейшую коллекцию европейской живописи для этого дворца. Нанимаю оценщиков, скупаю полотна в Италии и Франции через агентов. И меня безбожно обманывают, подсовывая подделки, потому что я в искусстве понимаю как свинья в апельсинах. Мне нужен человек с безупречным вкусом. С образованием итальянской школы. Человек, которому я могу доверять как самой себе.

Я подошла к Архипу и положила руку на его опущенное плечо.

— Павел не будет рисовать. Он будет моими глазами. Он станет главным хранителем и куратором художественного собрания Воронцовых. Он будет ездить по Европе за мои деньги и покупать шедевры. Мы дадим ему цель, Архип. А человек, у которого есть цель, пить бросает.

В глазах старого Архипа блеснули слезы. Он сполз с кресла и попытался упасть мне в ноги, но я вовремя удержала его за локоть.

— Встань. И чтобы я этого больше не видела, — строго сказала я. — Собирайтесь в дорогу. У нас с тобой еще очень много работы.

Проводив Архипа, я вернулась за стол. Большая политика, шпионы Аракчеева и коварство Александра Первого могли подождать. В этом жестоком веке, где человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша, я твердо усвоила одно правило: свои своих не бросают. Павел-внук моего покойного мужа и я обязана его спасти до конца.Если ради спасения одного художника мне придется скупить половину картинных галерей Италии — я сделаю это не моргнув глазом.

глава одинадцатая

Глава 11. Опасные связи и тайный сыск

Зима 1801 года выдалась в Петербурге на редкость суровой. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а Нева покрылась льдом толщиной в аршин. Но в моем особняке на Миллионной улице было жарко от пылающих каминов, свечей и политических страстей.

Мой салон процветал. Я, как опытный дирижер, управляла этой блестящей толпой, стравливая англоманов с франкофилами, собирая крупицы информации и методично переправляя их в Павловск, Марии Федоровне. Моя репутация "женщины, знающей секрет Калиостро" укрепилась настолько, что даже самые дерзкие бретеры предпочитали не садиться со мной за один карточный стол.

Единственным слабым звеном в моей идеально выстроенной обороне был князь Сергей Волконский.

После нашей размолвки в Москве из-за Парижского мира Серж не ушел. Его тянуло ко мне, как мотылька на пламя. Но в его взгляде появилась заносчивость — та самая опасная, слепая юношеская заносчивость человека, который искренне верит, что участвует в великих исторических свершениях, пока женщина рядом с ним "просто плетет интриги".

В декабре в моем салоне зачастил некий виконт де Клермон — обаятельный, остроумный молодой человек из свиты французского посланника. Он великолепно играл на клавесине, знал наизусть всего Руссо и смотрел на Волконского с восхищением старшего товарища.

Мой внутренний сканер из двадцать первого века безошибочно определил виконта как профессионального вербовщика. Де Клермон искусно играл на тщеславии Сергея и его слепом обожании Бонапарта. Они часами уединялись в курительной комнате, обсуждая "грядущий союз двух великих наций" и "величие Первого Консула".

Я несколько раз пыталась мягко, а затем и довольно жестко предупредить Сержа.

— Вы играете с огнем, князь, — сказала я ему однажды ночью, когда мы остались одни. — Ваш виконт — обыкновенный французский шпион. Он выуживает из вас информацию.

Сергей лишь снисходительно рассмеялся, застегивая воротник рубашки.

— Вы слишком подозрительны, Анна. Везде вам мерещатся заговоры! Де Клермон — блестящий дипломат. Мы обсуждаем философию и будущее Европы. Вы, женщины, при всем вашем уме, не способны понять масштаб настоящей мужской политики.

Я тогда промолчала, мысленно закатив глаза. "Мужская политика", как же. Мальчишка, начитавшийся газет.

Развязка наступила за несколько дней до Рождества.

Было раннее утро. Я еще лежала в постели, лениво листая томик французских стихов, когда в мою спальню постучал и вошел Жозеф. Одно это нарушение строжайшего этикета сказало мне больше, чем любые слова.

Лицо моего обычно невозмутимого секретаря было пепельно-серым.

— Мадам графиня, — Жозеф плотно притворил за собой тяжелые двери и подошел к самой кровати. — У нас катастрофа.

Я мгновенно села, отбросив книгу. Сонливость как рукой сняло.

— Докладывай.

— Князь Волконский, — секретарь судорожно сглотнул. — Этой ночью он передал