Шторм - Вячеслав Кельвин

По связи отчётливо донёсся звук сглатывания, потом тяжёлое, шумное дыхание Жоры.

— Труп обыскать надо, — прошептал напарник, и луч его фонаря сверху упёрся в тёмный силуэт у стены. — Может, что путное есть. Но осторожно, проверь сначала — не оставил ли кто на нём сюрпризов.

Матвей повернулся к телу. Человек сидел, прислонившись спиной к стене, и в этом не было ничего страшного — просто устал и присел отдохнуть. Лет на пятьдесят, в добротной когда-то одежде, теперь истлевшей и покрытой плесенью. Череп склонился набок, будто в раздумье, пустые глазницы смотрели куда-то в сторону груды корма.

На груди был приколот бэйджик. Матвей развернул его.

— Сергей, — прочитал Матвей вслух. — Охрана. Он охранял это место до конца.

— Добросовестный, — хмыкнул Жора в ответ.

Матвей, стараясь не думать о том, что делает, аккуратно, двумя пальцами, начал обшаривать карманы. Первый — пуст, лишь труха и мелкий мусор. Второй — носовой платок, когда-то белый, теперь серый, слипшийся в комок. Третий — связка ключей. Матвей поднёс их к свету: автомобильный брелок с потускневшим логотипом, несколько дверных ключей. Бесполезно. Машины давно нет, дороги завалены обломками зданий, двери, которые открывали ключи, либо взломаны, либо их хозяева мертвы. Он сунул их в карман — на всякий случай, вдруг пригодятся. В нагрудном кармане куртки что-то звякнуло. Матвей расстегнул пуговицу и вытащил сотовый телефон в дешёвом силиконовом чехле. Экран был разбит вдребезги, корпус треснул. Мёртвый кусок пластика и кремния. В последнем кармане, брючном, нашёлся плоский квадратик — коробка спичек. Матвей открыл её, осторожно, чтобы не рассыпать. Половина спичек на месте, головки серые, но вроде целые. Сокровище.

— Он пустой, — сказал Матвей в рацию. — Только спички взял. И ключи, на металлолом.

— Дверь, — луч сверху переполз на железную створку в углу. — Не открывай её. Слышишь? Даже не трогай. Может быть заминирована. Завтра придём, привяжем верёвку и дёрнем из безопасного места. Из-за угла. Понял?

Матвей подошёл к двери. Добротная, металлическая, с массивными петлями. В замочной скважине торчал ключ — большой, старый, с потемневшей бородкой. На металлическом кольце, кроме него, висело ещё несколько. С бирками. Потёртыми, но всё ещё читаемыми.

«МЯС. ПРОДУКТЫ».

«СЫПУЧИЕ ПРОДУКТЫ».

«КОНСЕРВЫ».

Рот Матвея вновь наполнился слюной. Он сглотнул, но она тут же набежала снова. Перед глазами всплыли банки с тушёнкой, мешки с крупой, что-то ещё, о чём он уже успел забыть за годы выживания.

Он посмотрел на скелет у стены. Тот сидел, прислонившись к бетону, и, казалось, смотрел прямо на него пустыми глазницами.

«Почему ты решил запереться здесь? — подумал Матвей. — Что произошло? Что загнало тебя в эту комнату, где ты умер в двух шагах от еды?»

— Ты чего замер? — луч света сверху залил Матвея, вырывая его из оцепенения.

— Этот тип сам запер себя в этой комнате, — ответил он, кивая на скелет. — И здесь висят ключи с надписями: мясные продукты, консервы. — Голос его дрогнул от надежды. — Может, эти склады нетронуты?

Жора зашипел в рации, как рассерженный кот:

— Не смей туда соваться! Там может быть что угодно! Ловушка, зараза, «дикие» — да что угодно! Завтра вернёмся и вскроем безопасно. Слышишь меня, Матвей? Завтра! На сегодня улов и так огромный.

— Завтра это всё могут обнести другие «крысы», — задумчиво сказал Матвей в ответ, изучая, как собрана дверь.

— Матвей, знаешь про такую поговорку «Жадность фраера сгубила»? — прошипел Жора.

— Знаю, — буркнул он, хотя понятия не имел, кто такой фраер и почему его жадность сгубила. Но смысл улавливал.

Матвей сглотнул. Ещё раз взглянул на ключи. На бирки. На скелет, который так и не добрался до этих сокровищ.

— Принято, — выдохнул он, отворачиваясь. — Приступаю к загрузке корма.

Он работал быстро и молча. Мешки были большие, в рюкзак не влезали. Придётся пересыпать. Схватил самый верхний, наименее повреждённый мешок, полоснул ножом по плотному полиэтилену. Из разреза с тихим шелестом посыпались гранулы — маленькие, коричневатые, идеально круглые. Матвей замер на секунду, глядя на них. Кошачий корм. В прошлой жизни он прошёл бы мимо, даже не взглянув. Сейчас это было золото.

Он разорвал мешок шире и принялся пересыпать гранулы в свой опустевший рюкзак. Звонкий, сухой шелест наполнял тишину подвала, и в этом звуке было что-то невероятно правильное, успокаивающее. Рюкзак тяжелел с каждой секундой, и эта тяжесть была лучшим лекарством от страха и усталости.

Когда собственный рюкзак наполнился до отказа, Матвей перехватил второй, пустой, и начал наполнять его. Гранулы пересыпались, струились сквозь пальцы, и Матвей поймал себя на том, что улыбается. Впервые за много недель — просто улыбается, глядя на кошачью еду.

— Ну как там? — нетерпеливо спросил Жора сверху.

— Идёт загрузка, — отозвался Матвей. — Товарищ Жора, приготовьтесь принять груз. Сегодня у нас будет пир.

Из наушников донёсся сдавленный смешок — и Матвей понял, что Жора улыбается точно так же, как он сам.

Он не смотрел на скелет.

Мысль скользнула по краю сознания — кто это был, почему умер здесь, в двух шагах от еды, — и тут же погасла, не зацепившись. Сейчас это не имело значения. Не имело веса. А вес был важен.

Килограммы. Лёгкие, сыпучие, бесценные килограммы маленьких коричневых гранул. Матвей запустил в них руку, пропустил сквозь пальцы — сухие, твёрдые, идеальной формы. В них был полный набор всего, что нужно организму: белки, жиры, углеводы, витамины. Никакого изыска, никакой радости для языка. Но была жизнь. Ещё на месяц. На два. Может, гораздо дольше, если сильно растягивать.

Он похлопал по набитым рюкзакам — жест собственника, жест человека, который только что выиграл маленькую войну. Потом отстегнул их от поясной лямки, подтащил к тому месту, куда падал луч Жориного фонаря, и три раза дёрнул страховочную верёвку.

Дальше, после короткой паузы, — второй. Матвей смотрел, как они поднимаются, покачиваясь в мутном свете, и думал о том, сколько всего в этих мешках. Не просто еда. Это свобода от голода на ближайшие недели. Это возможность не рисковать каждый день. Это тишина в животах у всех, кто ждёт их в подвале.

Верёвка упала обратно, мягко шлёпнувшись в пыль. Матвей пристегнул карабин к поясу, дёрнул два раза — «готов, поднимай».

Подъём был тяжелее спуска. Ноги скользили по мокрому бетону, руки сводило от напряжения, но внутри разрасталось тепло — там,