Шторм - Вячеслав Кельвин

Матвей. Собственный голос прозвучал непривычно громко в гробовой тишине. — Ты спас меня сегодня. А я даже «спасибо» не сказал. Если б не ты, лежал бы я сейчас в той аптеке. Рядом с зелёными коробками. Вместо этих сухарей.

Секунда напряжённого молчания повисла между ними. Потом что-то дрогнуло в позе Жоры. Плечи, сведённые судорогой готовности, опустились на сантиметры. Взгляд перестал бегать по сторонам, потерял ту острую, режущую настороженность. Он медленно выпрямился, переводя дух.

Жора не привык к таким вещам. Слова благодарности в их мире были редки, как целые стёкла в уцелевших окнах. Люди здесь либо брали, либо давали, либо убивали, либо умирали. Благодарить было не принято — это считалось слабостью, признанием того, что ты кому-то должен. А долги в новом мире прощали редко.

Молча, не глядя на Матвея, Жора переложил ломик из правой руки в левую и протянул свою огромную, закованную в потёртый, промасленный брезент ладонь.

Их руки встретились. Это было не то рукопожатие, которым обмениваются соратники перед боем, проверяя, надёжен ли товарищ. Это было именно рукопожатие — тяжёлое, сильное, намертво сжатое. Через слои ткани, через резину перчаток Матвей чувствовал живую, грубую силу, и в этой силе угадывалась вся невысказанная ответная благодарность.

«И ты меня когда-то вытащил. Из-под ножа. Волок три километра, пока я кровью истекал. Рисковал своим правом на вход. Делился пайком. Мы квиты».

Они так и стояли несколько долгих секунд — два силуэта в тяжёлых противогазах на фоне бурого, равнодушного неба, молча сжимая руки друг друга. Сквозь стёкла масок было видно, как Жора моргнул — один раз, медленно. И в этом движении век читалось то, что он никогда не сказал бы вслух.

Потом он кивнул. Коротко. Резко. Будто ставя точку в разговоре, который и не начинался. Отпустил ладонь Матвея, перехватил ломик поудобнее и, не оглядываясь, двинулся дальше — туда, где за пеленой пепла и разрушений ждал их подвал, ждали свои, ждала жизнь, которую они только что продлили ещё на неопределённое время.

Матвей смотрел ему в спину несколько секунд, потом поправил лямки рюкзака, резанувшие плечи, и шагнул следом.

Матвей последовал за ним. Тяжёлая уверенность в груди снова потеплела. Теперь в ней был не только вес добычи, но и ощущение крепкой, нерушимой связи. Он смотрел на широкую спину Жоры, прокладывающую путь в пепле, и думал, что с таким человеком за спиной можно идти хоть в ад.

— Попрошу жену Петровича сварить супчик из сухарей, — сказал Матвей, чтобы разрядить обстановку. Голос в наушниках звучал непривычно легко, почти по-домашнему. — Я как-то делал такое. Объедение, за уши не оттянешь.

Он громко, смачно сглотнул — в динамиках раздался отчётливый влажный звук.

— Если их перетолочь сухими — мука получится. А потом хоть пирожки, хоть хлебцы можно печь.

Жора, не оборачиваясь, кивнул. В этом коротком движении головы читалось согласие — и, кажется, даже улыбка. По крайней мере, Матвей очень хотел в это верить.

Обратный путь через здание они проделали быстрее, почти бегом. Подгоняла тяжесть добычи, режущая плечи, подгоняла темнота, наливающаяся за разбитыми окнами, и главное — желание. Дикое, нетерпеливое желание увидеть лица тех, кто ждёт. Вечерело. Выход из складского помещения, развороченный грузовой проём, уже темнел впереди, подсвеченный грязно-жёлтым светом умирающего дня.

Матвей смотрел на Жору, идущего впереди, и не переставал удивляться. Тот тащил туго набитый рюкзак так, будто за спиной у него не было груза, а только пуховые подушки. Но Матвей знал: под курткой, под несколькими слоями ткани, у Жоры плечо, которое когда-то проткнули ножом. Оно ныло на погоду, на сырость, на каждый перепад давления. Жора никогда не жаловался. Ни разу. Он просто иногда, в минуты затишья, садился в углу и молча растирал это место ладонью, глядя в одну точку перед собой. Это было его единственное публичное признание боли — и оно значило больше любых слов.

Матвей как раз смотрел на эту спину, на мерно покачивающиеся рюкзаки, когда Жора… оступился.

Всё произошло в одно мгновение.

Нога Жоры наступила на лист фанеры, которым кто-то когда-то прикрыл дыру прямо на дороге. Фанерка, снизу сгнившая насквозь, провалилась с сухим, громким хрустом. Жора вскрикнул — коротко, сдавленно, больше от неожиданности, чем от боли, — и кувыркнулся вперёд.

Звук его падения, тяжёлый лязг тела о бетон, грохот покатившихся рюкзаков и этот обрывающийся крик пронзили гробовую тишину высотки. Звук вырвался наружу, в безмолвные сумерки, и эхом заметался по мёртвой площади перед зданием, отражаясь от стен, умножаясь, возвращаясь обратно уже чужим, пугающим голосом.

Матвей застыл. Сердце, только что мирно отсчитывающее ритм усталого возвращения, подскочило к горлу и застряло там тяжёлым, пульсирующим комом.

Тишина, наступившая после падения, была звонкой, неестественной — той особой тишиной, когда мозг лихорадочно пытается обработать случившееся, отказываясь в него верить.

А потом из провала донёсся звук. Хриплый, прерывистый стон.

Матвей сбросил лямки рюкзаков, даже не глядя, куда они упадут, и рванул вперёд.

То, что он увидел на дне ямы, выжглось в памяти мгновенно и навсегда.

Жора лежал на спине, неестественно выгнувшись. Вокруг него, в яме, уже натекла лужа, и с каждой секундой она становилась всё шире, всё чернее, всё страшнее. Кусок ржавой, скрученной арматуры, торчавший из груды обломков на дне провала, прошил его ногу насквозь. Вошёл в ступню, пробил голень и вышел из бедра, чуть выше колена. Грязный, зазубренный конец, вымазанный алым, торчал с другой стороны, и это зрелище было настолько чудовищным, что у Матвея на миг остановилось дыхание.

Кровь не текла. Она выбрасывалась толчками, в такт бешеному пульсу. Тёмно-красные фонтаны хлестали по ржавчине, по пыли, по обломкам, собираясь внизу в липкую, тёплую, всё разрастающуюся лужу.

Жора метался.

Он не кричал. Он орал. Из его горла вырывался животный вопль, в котором не осталось ничего человеческого. Он упирался руками в бетон, пытаясь оторвать тело от пронзившего его штыря. Мышцы на шее и руках вздулись тугими канатами, лицо перекосилось в дикой, нечеловеческой гримасе. Его дёргало в конвульсиях, и каждый рывок, каждое движение вызывало новый, ещё более страшный выброс крови.

Звук этого крика в замкнутом пространстве ямы был не просто громким. Он был всепоглощающим. Он бил Матвею в уши сквозь толстый пластик шлема, давил на барабанные перепонки, заполнял собой всё: сознание, воздух, каждую клетку тела. В нём смешались боль, страх, ярость и полное, абсолютное отчаяние зверя, который понял: всё. Попался.

— Держись! Не двигайся! — закричал Матвей, но собственный голос в