Шторм - Вячеслав Кельвин

прошёлся по голой спине. Он замер на секунду, прислушиваясь к себе, — но голос молчал. Только ветер гудел где-то далеко, за толщей бетона, да сердце колотилось где-то в горле.

Он отвернулся.

Застегнул последнюю лямку, поправил ремень, проверил крепление баллона. Руки делали своё дело сами, на автомате, а мысли всё ещё цеплялись за этот голос — такой знакомый, такой живой.

Потом он выпрямился, повернулся спиной к углу, где под старой рубашкой лежала маска Жоры, и шагнул к выходу.

Он старался не смотреть в ту сторону. Очень старался.

Но краем глаза, уже в дверях, всё равно увидел этот угол — и сердце сжалось в привычный, ноющий комок.

— Это всего лишь маска, — прошептал он.

Матвей вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Глава 6

Железная дверь его комнаты со скрежетом отъехала в сторону, выпуская Матвея в коридор.

Справа, вдоль бетонной стены, тянулись двери служебных помещений — такие же ржавые, как у него, с номерами, намалёванными белой краской от руки. Из-под некоторых сочился тусклый свет, где-то кашлянули, где-то заскрипела койка. Жизнь. Серая, подземная, но жизнь.

В самом конце коридора темнел проём, из которого тянуло теплом и запахом еды — «гостиная». Общая комната, где Семья собиралась по вечерам, где грелись у буржуйки, где ели, спорили, молчали и иногда — редко, но бывало — смеялись.

Слева уходил в темноту другой коридор. Техническая часть подвала. Там начиналась «жёлтая» зона, за ней — «серая», а дальше — выход наружу, в мир, который не прощал ошибок.

Матвей вздохнул и повернул налево.

Ноги несли его к шлюзам сами, на автопилоте — столько раз он ходил этим путём, что бетон под подошвами, казалось, запомнил его шаги. За несколько метров до входа в «жёлтую» комнату из-за двери донеслись голоса. Человеческая речь, возгласы, и сквозь них — густой, сочный мат Петровича и вечно недовольное брюзжание Семёна.

Семён. Страж двери. Главный по герметизации. По костюмам, по швам, по фильтрам. Человек, который проверял «крыс» перед каждой вылазкой и провожал их взглядом, полным мрачного скепсиса.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — бубнил Семён за дверью. — Я ж говорю, у Матвея на левом рукаве шов начал расходиться. Надо перешивать, пока не поздно. После случая с Жорой шов ещё больше разошёлся. А он всё ходит, ходит…

— Перешьёшь, — отрезал Петрович. — Вернётся — перешьёшь. Не развалится.

Матвей замер на секунду, прислушиваясь. Спор старый, как их подвал. Семён ныл всегда. На швы, на баллоны, на маски. Петрович рубил сплеча. И так каждый раз перед выходом.

Он толкнул дверь.

Он почувствовал, как холодный воздух «жёлтой» комнаты ударил в лицо. В «жёлтой» комнате было тесно от развешанных по стенам костюмов, баллонов. На стене, на массивных крюках, висели два «уличных» костюма — тяжёлые, нашитые свинцовыми пластинами, для долгих вылазок, если фон был близок к красному, а выйти надо было. Наполовину разобранные. Сегодня они шли в тех, что на себе. На «средних», для «жёлтого» уровня фона.

Внутри пахло резиной, мыльным раствором и потом. Семён копался в груде снаряжения, что-то бормоча под нос. Старик в похожем костюме, как у Матвея, но более потрёпанном, надевал свой шлем. Это был Петрович. Его лицо было похоже на старую карту — испещрённое морщинами и тяжестью жизни.

Оба обернулись на скрип двери.

Семён встал, подошёл, цепко, по-хозяйски ощупал его рукав, подёргал лямки, заглянул в маску.

— Шов, говорю, скоро поползёт, — проворчал он, но без злости, скорее по привычке. — После вылазки сразу ко мне. Перешью.

Матвей кивнул, принимая это как данность.

Петрович опустил маску, подошёл ближе. Встал напротив, глядя тяжело, изучающе.

— Очнулся, — хрипло сказал Петрович, оглядывая Матвея. Его голос всегда звучал так, будто он глотал пыль. — Думал, ты ещё сутки отлёживаться будешь, уже без тебя собрался наружу. Теперь всё? Постоянно ночевать отдельно от всех будешь? Холодно же там. Да и… — он хотел сказать «скучно без Жоры», но вовремя остановился.

— Проспаться решил в одиночестве. Захотелось личного пространства побольше. — Матвей смотрел прямо, давая понять, что траур закончен, но говорить на эту тему не хочет.

Петрович одобряюще кивнул головой.

— Значит, так, — сказал он негромко, но в этом голосе слышалась та самая железобетонность, которая держала Семью уже который год. — Выходим вдвоём. Ты и я. «Крыс» у нас теперь…

Он замолчал, поняв, что опять может ляпнуть лишнее. Но Матвей понял.

«Крыс», после того как Жора был сожжён, осталось только двое. Он и Петрович. И это означало одно: теперь им придётся выходить чаще. Рисковать больше. Тащить на себе ту ношу, которую раньше делили на троих.

Петрович смотрел на него, и в этом взгляде читалось то же, что Матвей чувствовал сам: усталость, принятие и твёрдая, несгибаемая решимость.

— Заботы Семьи, — тихо сказал Петрович. — Помнишь?

— Помню, — ответил Матвей. — Превыше всего, — закончил он, и эти слова прозвучали не как лозунг, а как напоминание. Как клятва, которую они все когда-то приняли.

Петрович кивнул.

Семён крякнул, отвернулся к своим костюмам, делая вид, что не слышит этого разговора. Но Матвей знал — слышит. И понимает.

Он подошёл ближе. Семён сидел на низкой скамье, согнувшись над своей культёй. Лёгкий прорезиненный костюм — для работы внутри, для «серой» зоны, куда можно выходить без тяжёлой защиты, — облегал его тощее тело, делая похожим на большую, уставшую птицу.

— Что по фону, Семён? — спросил Матвей, кивая на дозиметр, и желая влиться в рабочий процесс.

Семён, не поднимая головы, продолжал своё дело. Он перематывал обрывки тряпок — всё, что осталось от стопы. Теперь там была самодельная культя: грубая, неуклюжая, обмотанная грязными бинтами так туго, что кожа под ними, наверное, давно побелела и потеряла чувствительность.

— На улице — стабильно, — ответил он, с натугой затягивая узел. Голос шёл со свистом, сквозь вечно забитые лёгкие. — Жёлтая зона. В лёгком костюме, как у меня, часов шесть отпахать можно без проблем.

Он дёрнул бинт, затягивая до побеления — Семён любил, чтобы всё держалось мёртво.

— И если месяца два потом не будешь высовываться и останешься жив, — добавил он, и в голосе прорезалась знакомая, едкая усмешка, — глядишь, через полгодика детей строгать начнёшь…

Он хрипло засмеялся, довольный собственной шуткой.

Смех тут же перешёл в кашель. Надрывный, влажный, выворачивающий наизнанку. Культя,