Шторм - Вячеслав Кельвин

И вдруг подумал: Петрович всю свою жизнь до катастрофы работал на стройках. Кирпич за кирпичом, плита за плитой, этаж за этажом — он строил. Дома для новой жизни. Для людей, которые будут в них жить, растить детей, встречать старость.

А теперь ему пришлось сносить старые дома. Взрывать то, что когда-то возводил.

Матвей перевёл взгляд на Петровича. Тот стоял к нему спиной, вглядываясь в даль.

«Строил для новой жизни, — подумал Матвей. — А сносить пришлось для продолжения старой».

Пепел хрустел под ногами, проваливался, доходил почти до щиколотки. Холодный, сухой, невесомый — и при этом плотный, как спрессованная временем пыль. Он не таял. Он просто был. Новый грунт нового мира. Медленно, неумолимо заполнял собой всё, что осталось от старого. Пока очередной Шторм не подхватит его и не унесёт дальше, перемалывая в ещё более мелкую пыль. Или пока кислотные дожди не растворят его, не втопчут в землю, не смешают с грязью в однородную серую массу.

«Пепел к пеплу, прах к праху», — подумал Матвей словами молитвы, услышанной им в каком-то сериале из мира «ДО».

Петрович свернул, приблизился к стене. Дождался, пока приблизится Матвей.

— Молодой, ты первый поднимайся.

Лестница встретила его жалобным скрипом. Металл стонал под его весом, с гружёным снаряжением, но держался. Пока держался.

Матвей шёл первым.

Мир для него сузился до трёх вещей: мутного стекла маски перед глазами, звука собственного дыхания в шлеме — ритмичного, чуть хриплого — и тиканья дозиметра на запястье. Тик-тик-тик. Жёлтый. Пока жёлтый.

На площадке второго этажа он остановился, дождался, пропуская Петровича. Поднял голову, чтобы оценить расстояние до вентиляционного короба.

И замер.

На балконе напротив. Через дорогу. В пятидесяти метрах. В том же мёртвом, грязно-жёлтом свете стояла фигура.

Матвей не сразу понял, что именно его так зацепило. А потом понял.

Костюм.

Фигура тоже была в защитном костюме. Но не в таком, как у них. Не в самодельной франкенштейн-сборке из обрывков химзащиты и кусков бронежилетов. Это был лёгкий, цельнокроеный комбинезон. Белый. Не грязно-серый, не выцветший до желтизны, а именно белый — чистый, непорочный, такой, какого в этом мире уже давно не существовало.

Шлем с круглым зеркальным стеклом скрывал лицо. В нём отражалось бурое небо, отражались развалины, отражался — Матвей был уверен — он сам, маленькая фигурка на ржавой лестнице.

Скафандр. Настоящий.

Такие Матвей видел только на старых фотографиях и в редких записях, которые чудом сохранились на чьих-то уцелевших блокнотах. У военных из «Нового порядка». У учёных, которых давно уже никто не встречал. После того, как военные решили подмять под себя всех и всё, что ещё дышало, такие костюмы исчезли. Либо их владельцы погибли, либо спрятались так глубоко, что их уже не найти.

Фигура не двигалась.

Она просто стояла и смотрела на них. Или сквозь них. Зеркальное стекло не позволяло понять, куда направлен взгляд.

Матвей замер, лихорадочно просчитывая варианты. Руки чужака были пусты. Но это ничего не значило. Оружие могло быть на поясе, за спиной, в тени балкона, где мог прятаться кто-то ещё. Второй. Третий. Целая группа.

Петрович, поднявшись на площадку, тоже увидел фигуру. Замер на секунду, оценивая, и медленно — очень медленно, чтобы не спровоцировать — поднял руку в своей трёхпалой, самодельной перчатке.

Жест приветствия. Жест проверки. Если там человек, он поймёт.

Фигура на балконе ответила.

Так же медленно, так же плавно подняла руку. И растопырила пять пальцев. Чётко, широко, чтобы было видно сквозь пелену падающего пепла.

Они простояли так минуту.

Целую минуту — бесконечную, выматывающую, полную вопросов, на которые не было ответов. Пятьдесят метров мёртвого воздуха, вечно падающий пепел и три фигуры, застывшие в безмолвном диалоге.

Кто это? Откуда? Зачем пришёл?

Выжившие из какого-то бункера, о которых никто не знал? Разведчики другой Семьи, другой группы? Военные? Учёные, прятавшиеся всё это время в лабораториях? Вольные торговцы, о которых постоянно ходили слухи?

Или просто призрак? Галлюцинация, рождённая усталостью, голодом и фоновой радиацией, которая потихоньку плавит мозг?

Вопросы рождались, громоздились друг на друга и умирали, не находя ответа.

И тогда фигура сделала движение, от которого у Матвея похолодела спина.

Она опустила руку. Медленно, плавно провела ладонью по засыпанному пеплом перилу балкона. Движение было почти ласковым — так гладят кошку или проверяют, чисто ли вытерта столешница.

На тёмном, облезлом металле, покрытом слоем грязи и пепла, осталась полоса.

Идеально чистая. Влажно поблёскивающая. Ни пылинки, ни соринки.

Как будто перила протёрли мокрой тряпкой. Или как будто сам материал костюма — этот непорочно-белый, зеркально-чистый скафандр — отталкивал грязь мира, не позволял ей прикасаться к себе.

Фигура замерла на секунду, словно давая им возможность рассмотреть эту полосу. А затем, не оборачиваясь, скользнула в тёмный провал разбитой балконной двери — и растворилась в нём. Бесшумно. Плавно. Будто её и не было.

Матвей перевёл взгляд на Петровича.

— Кто это? — шёпотом, боясь говорить громко, спросил он.

Тот лишь осторожно покачал головой внутри шлема — движение, почти незаметное со стороны. Рука его всё ещё была полусогнута в неоконченном жесте. Медленно, словно через силу, он опустил её и сжал в кулак.

— Не знаю, кто это, — голос Петровича в наушниках прозвучал хрипло, сдавленно, как будто горло внезапно пересохло. — Но он мне не нравится.

Он помолчал, глядя на тёмный проём, где скрылась фигура.

— К сожалению, обрез на такой дистанции бесполезен. Так бы…

Он не закончил. Но Матвей понял.

Они видели оба. Значит, это не галлюцинация. Значит, это был знак.

Но какой? Вызов? Предупреждение? Проявление силы? Или просто странная привычка существа, для которого их мир — грязный, серый, мёртвый — был всего лишь поверхностью, которую можно стереть одним движением, вернув ей первозданную чистоту?

В их мире всё, что было незнакомо, было опасностью. А этот жест был не просто незнаком. Он был символом. Непонятным и оттого — самым страшным.

— Мне кажется, он не желал нам зла, — сказал Матвей.

Он пытался убедить в этом в первую очередь себя. Голос звучал неуверенно.

— Когда кажется — креститься надо, — съязвил Петрович, но в голосе не было его обычной уверенной жёсткости. — А я скажу иначе. Он оставил метку. Чистую. На грязном балконе. Он пометил это место. Или нас. Или показал, что произойдёт с нами.

Матвей перевёл