Шторм - Вячеслав Кельвин

class="p1">Он погрозил пальцем куда-то в сторону коридора, откуда доносилось мерное гудение насосов — там, в своей вотчине, колдовал Валера над очередным химическим составом или каким прибором.

— Да шучу я, Петрович, шучу, — Семён примирительно поднял руки. — А то все серьёзные, плюнуть аж стыдно. Но Валеру предупредить надо. Пусть готовится.

Петрович долго, с прищуром, смотрел, постепенно остывая и переключаясь в режим планирования. Он уже мысленно составлял список, раскладывал по полкам задачи, прикидывал ресурсы.

— Надо ему сказать, пусть тару готовит. И ветряки проверить как следует — стянуть лопасти, закрыть, пока кислотой не разъело. Всё лишнее — в «серую», в нежилые подвалы. До лучших времён. Пока что…

Он обошёл Матвея, потрогал баллоны на его спине, проверяя крепления привычным, автоматическим жестом. Пальцы скользнули по лямкам, дёрнули, убедились — держит.

— Пока у нас тут жёлтый уровень. Стабильный. И ветер стих. Значит, нам надо шевелиться, пока эта тишина чего похуже не принесла.

Матвей кивнул.

«Жёлтая зона» — можно выжить, но нельзя расслабляться. Дозиметр щёлкает редко, стрелка не зашкаливает, но каждый знает: долго здесь не протянешь. Рано или поздно накопленная доза даст о себе знать.

Была ещё «красная» — там счётчик заходился в истерике через минуту пребывания. В «красную» выходили только в крайнем случае, и только те, кому уже было всё равно.

И была «чёрная». Туда не ходили вообще. Ни в лёгких костюмах, ни в тяжёлых. Ни в каких. Там светилось всё — камни, воздух, вода. Там смерть была не абстрактной угрозой, а осязаемой субстанцией, которую можно было попробовать на вкус, если снять маску. И потом уже не было смысла надевать её обратно.

— Молодой, — буркнул Семён, обращаясь к Матвею. Голос его звучал глухо сквозь резиновую полумаску, но слова резали чётко, как всегда перед выходом. — Новый пароль. Когда вернётесь из похода. Если всё спокойно, никто вас под прицелом не держит, прыгнешь три раза и махнёшь левой рукой.

Он коротко, утрированно махнул левой рукой — так, чтобы даже сквозь мутный свет и возможную панику жест был понятен.

— Повтори.

Фонарь ударил в лицо, ослепил на секунду.

— Прыгнуть три раза и махнуть левой рукой, — ровно произнёс Матвей.

— Ага. — Семён уже разворачивал его, цепко ощупывая лямки, стяжки, места соединений. Его пальцы, кривые от старости и работы, делали своё дело с ювелирной точностью. — Повернись. Ещё. Норм.

Он отступил на шаг, окинул взглядом фигуру Матвея — от сапог до макушки.

— Одевайте шлемы.

Матвей взял свой. Тяжёлый, сковывающий движения, с мутным сколотым стеклом на левом глазу. Надел.

Вес привычно вдавил плечи вниз, прибавил к усталости ещё несколько килограммов. Свинцовые вставки — защита от того, что не увидишь и не понюхаешь. Семён шагнул ближе, проверил соединения шлангов, дёрнул, убедился — держат. Макнул перчатку в ведро с мыльной водой. Обмазал соединения. Всмотрелся. Не травят. Щёлкнул включателем на груди.

Слабый, ровный гул зародился где-то за спиной — моторчик погнал воздух через фильтры, через систему, прямо в маску. В ушах тут же поселилось собственное дыхание — тяжёлое, ритмичное, теперь единственное, что он будет слышать ближайшие часы фоном.

Семён ещё раз — контрольный — проверил крепления у них обоих. Хлопнул по плечу Матвея, потом Петровича. Одел свой лёгкий шлем — для работы внутри, где можно не таскать свинец. Поднял руку и три раза хлопнул в ладоши.

Сигнал. На выход.

Он взял с табурета обрез, перекинул ремень через плечо, щёлкнул тумблером на щитке и прильнул к глазку в двери. Замер. Секунды тянулись, как резина.

— Чисто, — прошептал он одними губами, скорее себе, чем им, и потянул тяжёлую, обложенную свинцом дверь на себя.

Матвей с наганом в руке и Петрович с обрезом стояли по центру комнаты, изготовившись. В проёме открылась темнота.

За дверью была «серая комната» — промежуточная камера, последний рубеж перед большим миром. Широкий бетонный подвальчик, стены которого были обложены чем придётся: листами ржавого железа, кусками свинца, старыми матрасами для звукоизоляции. Здесь воздух пах иначе — резче, химически, с привкусом пыли, которая уже не отсюда, а с той стороны.

В углу стояла бочка с мутным раствором для дезактивации, рядом на гвозде висела щётка с жёсткой щетиной.

— Молодой, план такой. Сначала надо наверх, — голос Петровича в наушниках прозвучал деловито, буднично. — Валера дал задание: фильтры в вентиляции поменять. Тяга падает, чувствуется.

Он кивнул на мешок в углу. Матвей покосился: потрёпанные, многократно промытые, пересобранные руками Валерия фильтры. Других не было. И не предвиделось.

Подняться наверх, на второй этаж, в техническую нишу, где стояли вентиляционные короба, — задача нехитрая. Сложно было предугадать, что могло пойти не так. Там, за стальной дверью, был мир. Настоящий. У которого имелись свои планы, свои сюрпризы и своё, отдельное от людей, мнение насчёт того, кому жить, а кому — нет.

— После зайдём в высотку. Ту, где Жора… — Петрович запнулся. Секундная пауза повисла в эфире, заполненная только шипением помех. — Где ещё провал со скелетом, там комнату с дверью не обследовали.

— Понял, — ответил Матвей, делая вид, что ему всё равно.

Не всё равно. При упоминании Жоры его дыхание участилось, сердце забилось чаще.

«Надо отвлечься. Надо продолжать жить, а не горевать», — как мантра начал говорить он сам себе.

«Правильно, Матвей. Надо жить дальше. Забудь про меня. Грохнул меня, теперь забыть надо».

Спина тут же покрылась холодным потом. Предательски задрожали пальцы.

«Нет! — крикнул Матвей куда-то вглубь себя, откуда говорил Жора. — Я не хочу забыть тебя. Я… мне…»

— Молодой. Заснул, что ли? — голос Петровича в шлеме выдернул его в реальность.

— Что? — Матвей стукнул себя по шлему. — У меня связь барахлит, Петрович.

— Ну вот. Здрасте, приехали, — раздался голос Семёна. — Всё, отменяется вылазка. Топай к Валере, пусть он проверит рацию. — Он развернулся и пошёл ко входу в «жёлтую».

— Да всё уже наладилось, Семён. — Парень для видимости пощёлкал тумблерами. — Отлично слышу вас. И то, как ты хрипишь.

Семён остановился.

— Ты уверен?

— Да!

Он поймал себя на том, что радиопомехи, треск ионизации, этот постоянный фон, который начинал звучать уже в «серой», — успокаивают. Лучше, чем гул в собственной голове. Лучше, чем эхо крика, которое всё ещё стояло в ушах, не желая затихать. Лучше, чем беседа с умершим.

— Хорошо.