Шторм - Вячеслав Кельвин

— Что будем делать? Спустимся, предупредим наших?

Петрович покачал головой, уже принимая решение.

— Действуем по плану. Меняем фильтр. И домой не идём, чтобы не навести его на убежище. — он кивнул в сторону балкона, где только что стояла фигура. — Сразу пойдём в противоположную сторону. Уведём его, если следит. И смотреть теперь будем так, как никогда раньше — не идёт ли кто за нами. Действуем.

Он развернулся и, не оглядываясь, направился к вентиляционной шахте, обходя обустроенную ими же ловушку — лист железа, прикрывающий провал в полу. На дне провала, Матвей знал, Петрович любовно расставил заточенные куски арматуры. Гостям здесь были не рады. Всегда.

Матвей бросил последний взгляд на пустой балкон и прошёл за ним след в след, стараясь не думать о том, что сейчас их кто-то мог видеть со стороны. Что кто-то мог наблюдать, как они переставляют ноги, как наклоняются над шахтой, как возятся с фильтрами.

Работа заняла больше времени, чем планировали. Старые фильтры не желали выходить из посадочных мест. Новые вставали туго, прокладки рассохлись, пришлось подматывать тряпками, поджимать проволокой. Действовали молча, быстро, на автомате. Но всё время — каждую секунду — Матвей ловил себя на том, что оглядывается. Вслушивается. Ждёт.

Как и Петрович. Как он.

Всё время они чувствовали на себе невидимый взгляд из того тёмного проёма.

И это заставляло нервничать. Сильнее, чем любой Шторм. Сильнее, чем «дикие» в подворотнях.

Закончив, они вышли обратно — по своим же следам, стараясь не наследить лишнего. Через полчаса их следы заметёт пепел. Новый грунт нового мира не хранил память о тех, кто по нему прошёл.

Спускаясь по лестнице, Матвей в последний раз оглянулся на дом через дорогу.

Балкон был пуст.

Чёрный дверной проём ничем не отличался от тысяч других таких же проёмов в мёртвом городе. Только пепел ложился ровным слоем на перила.

Туда, где ещё полчаса назад была идеально чистая полоса.

Матвей сглотнул и шагнул вниз, вслед за Петровичем. Тот уже ждал его внизу. Когда он спустился, старший, не говоря ни слова, пошёл в противоположную сторону от их подвала.

Они шли уже около часа. Вышли из-за угла, и знакомый пейзаж встретил их всё той же серой, равнодушной пустотой. Пепел лежал ровным слоем, припорошив руины, словно кто-то огромный и безразличный накрыл город саваном.

Матвей шёл, озираясь вокруг, ища следы слежки, но краем глаза всё равно видел и другое.

Вот та самая кирпичная кладка, за которой они с Жорой сидели, прижавшись друг к другу, когда мимо проходил патруль «штыков». Шестеро. С автоматами и картографом, который методично помечал на карте каждый подозрительный подвал. Жора тогда дышал ему в затылок, и даже сквозь фильтр было слышно, как тяжело и редко он дышит, стараясь не выдать себя ни звуком.

Матвей остановился на секунду, глядя на груду битого кирпича. Показалось, или за этим звуком действительно послышалось чьё-то дыхание? Он тряхнул головой. Нет. Только ветер.

Петрович, шедший впереди, остановился, не оборачиваясь. Просто замер, изучая обстановку. Или давая Матвею время, чтобы пропустить через себя воспоминания?

Спросил о фоне. Сравнили показания. Через минуту двинулся дальше.

Они прошли мимо магазина сантехники. Вывеска давно рухнула, витрины зияли чёрными провалами. Матвей вспомнил, как они с Жорой тогда, в прошлый раз, зашли внутрь, и Жора, постучав по стене, нашёл тайник. Противогазы. Целая куча. Жора тогда довольно хмыкнул и сказал: «Подфартило, так подфартило».

Сердце сжалось, спёрло дыхание. Матвей сглотнул. Мысли липли одна к другой, как мокрая паутина.

Дальше была аптека. Матвей замедлил шаг сам, не замечая этого. Петрович снова остановился, присел на корточки у стены, делая вид, что поправляет лямку. Давал время. Старый пёс всё понимал без слов. Да. Он специально вёл его по пути, которым он шёл с Жорой.

Матвей смотрел на дверной проём аптеки, и перед глазами встало, как он, ослеплённый жадностью, рванулся вперёд — к трём зелёным упаковкам ИРП, так соблазнительно стоящим на полу. Как он уже видел себя сжимающим в руках тушёнку, сухари, концентраты. Как адреналин ударил в голову, отключая разум.

И как железная рука Жоры вцепилась ему в предплечье, дёрнула назад, едва не вывихнув плечо. Как Жора ткнул пальцем в тонкую, едва заметную проволоку, натянутую над полом.

«Ловушка, — проскрежетал тогда его голос. — На растяжку. Граната или ведро с гвоздями».

Матвей закрыл глаза. Если бы не Жора, он бы сейчас лежал там, на полу, нашпигованный ржавым металлом. А Жора, может быть, до сих пор был бы жив. Хотя нет, он бы не лежал там. Его бы сожгли… Как Жору.

«Долго ещё стоять будем? — голос Жоры прозвучал в голове так отчётливо, что Матвей вздрогнул. — Иди уже. Петрович заждался».

Он открыл глаза. Петрович действительно стоял в двадцати метрах впереди, прислонившись к стене, и смотрел на него. Ждал.

Матвей махнул рукой: всё нормально, иду. Петрович кивнул, развернулся и пошёл дальше.

Матвей двинулся следом, стараясь не оглядываться на аптеку. Но в голове всё равно крутилось: там, внутри, до сих пор стоит ловушка. И три зелёных пакета, которые никто никогда не возьмёт. Он затряс головой.

«Надо собраться. Жоры… нет».

Они шли молча. Только хруст пепла под ногами да редкое шипение фильтров.

Петрович останавливался всё чаще. Не подавая виду, но Матвей видел: старик устал. Вылазки давались ему тяжелее с каждым разом, хотя он никогда не жаловался. Просто останавливался, смотрел по сторонам, делал вид, что изучает обстановку. А сам переводил дух.

Матвей не мешал. Молча ждал, пока Петрович снова двинется вперёд.

Они миновали ещё один квартал. Впереди, за пеленой пепла, уже угадывались очертания высотки. Той самой. Где в провале остался Жора…

Матвей почувствовал, как сердце забилось чаще. В горле снова встал знакомый металлический привкус.

«Скоро будем, — негромко прозвучал голос Жоры где-то внутри него. — На могилку мою посмотришь».

Матвей зажал зубы и заставил себя смотреть на Петровича. Только на Петровича.

«Да не боись ты. Не укушу, — голос подтрунивал над ним. — Нет у меня зубов».

Матвей потряс головой. Смотреть на Петровича. Только на Петровича. Скоро должна показаться девятиэтажка. Та, что с подвалом, в который он кинул камень с запиской.

Высотка вырастала из пепла медленно, как призрак из тумана. Сначала — размытый силуэт, потом — проступающие этажи, чёрные провалы окон, обрушенный угол. И наконец — вся целиком: серая, мёртвая, но всё ещё