Шторм - Вячеслав Кельвин

Тук. Тук. Тук.

Как сломанный метроном. Как часы, которые отсчитывают секунды в этом подземном мире.

Тук. Тук. Тук.

Матвей смотрел на него и думал о том, что недавно они сжигали Жору. Собирали всё, что могло гореть, обливали техническим спиртом и смотрели, как тело человека, который ещё несколько дней назад дышал с ними одним воздухом, ел за одним столом, превращается в пепел. Чтобы он не достался «диким». Чтобы его плоть не стала рассадником заразы. Чтобы Жора ушёл по-человечески.

А сегодня — шутки про «строгать» детей.

«Возможно, это такая защита», — подумал он.

Горевать было непозволительной роскошью. Пока ты сидишь, уставившись в стену, и позволяешь себе чувствовать, расклеиваться, кто-то другой — тот, кто не позволяет, — найдёт банку консервов. Патроны. Генератор. Фильтр. То, что продлит жизнь его Семье на день. На месяц. Может быть, на год. Не твоей Семье.

Матвей шагнул к Семёну и, не говоря ни слова, начал похлопывать его по спине. Размеренно, спокойно, в такт угасающему кашлю. Удары тонули в толстой резине комбинезона, но ритм — ритм помогал.

Семён дышал. Хрипел. Выплёвывал в тряпку то, что поднялось из лёгких. Матвей всё хлопал и хлопал, чувствуя, как сквозь резину передаются толчки — каждый раз, когда культя встречалась с бетоном.

Тук. Тук. Тук.

Наконец кашель пошёл на спад, сменился хриплым, свистящим дыханием.

— Всё, всё… — Семён отмахнулся, вытирая рукавом слёзы, выступившие от напряжения. — Спасибо.

Он ещё несколько раз кашлянул, уже без прежней энергии, и поднялся, опираясь на скамью, и переступил с правой ноги на культю левой. Проверил, держит ли. Качнулся, поймал равновесие, удовлетворённо хмыкнул.

— Хоть на танцы идти можно! — пошутил он и притопнул пару раз.

— Ага, костыль только не забудь, — напомнил ехидно Петрович.

Матвей улыбнулся. Он смотрел на Семёна и видел не просто инвалида, доживающего свой век в подвале. Он видел стража.

На памяти Матвея чужаки дважды пытались пробиться в подвал.

Первый раз Семён тогда подорвал балконные плиты, нависавшие над входом. Грохот стоял такой, что в подвале посыпалась штукатурка с потолка — будто само здание рухнуло. Несколько «диких» остались под плитами, и целый день потом ушёл на то, чтобы доставать их тела, добивать их, рассовывать по мешкам, чтобы на следующий день отнести за несколько кварталов и сжечь.

«Дикие» тоже когда-то были людьми. Смерти было всё равно, из чьей плоти она собирает урожай. Как и огню — чьи кости глодать.

Второй случай был страшнее.

Один из своих сдал их убежище. Предатель впустил чужаков прямо в «серую» — на порог их крепости. Семён отстреливался один, пока не кончились патроны, а потом отбивался прикладом, пока тот не разлетелся в щепки. Когда Петрович с Матвеем вернулись с вылазки и добили оставшихся, Семён уже лежал в луже собственной крови. Лицо у него было белое, как та мука, которую они видели в прошлой жизни.

Вытащили. Откачали. Но ногу спасти не успели — гангрена в мире без антибиотиков приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Отпилили обычной ножовкой, рану прижгли раскалённым железом. Семён орал так, что, наверное, на поверхности было слышно — сквозь бетон, сквозь пепел, сквозь равнодушное небо.

Но выжил.

Нападавших — и чужих, и предателя — тоже сложили в мешки и сожгли там же, где сжигали «диких». Огонь не разбирает, чью плоть жрёт. И тем, и другим когда-то было имя «человек». Теперь у них не осталось даже этого.

После того случая Семён стал тише. Злее. И надёжнее любой железной двери.

Теперь у него была одна работа — дежурный у входа. Без смены, без выходных. Вечный страж порога. Последний рубеж. Тот, кто сидел здесь, в «жёлтой», когда они уходили наружу, и ждал их. Тот, кто встречал их, когда они возвращались. Его глаза в перископе были единственным, что отделяло Семью от смерти, которая могла постучаться в дверь в любом обличье.

Лица вернувшихся скрывали противогазы, маски, слои резины и ткани. Голоса глушили фильтры и динамики. Радиосвязь не проходила сквозь помехи пепла, толщу металла и свинца. Всё, что видел Семён, — защитные костюмы, в которых мог находиться кто угодно. Свои, принесшие добычу. Или чужие, снявшие защитные костюмы с мёртвых своих.

И он решал.

Впустить или не впустить. А может, обрушить на них бетонный «водопад»? Или крикнуть Валере, чтобы он передал в гостиную, чтобы ставили чайник на плиту?

И если бы он ошибся хоть раз — Семьи бы уже не было. Их подвал, убежище было бы разграблено или заселено другими.

А до этого он сам был «крысой». Матвей помнил те времена, когда Семён ещё на двух ногах выходил наружу, таскал грузы, рисковал не меньше других. Но затем его здоровье начало подводить его. И он стал всё больше времени оставаться в подвале. Сторожить вход. Пока не стал вечным Стражем двери.

— Шторм с севера несёт что-то, — пробурчал Семён, отрываясь от своих мыслей и припадая к глазку двери в «серую». Глазок был маленьким, с мутным стеклом, но он умудрялся видеть в ней больше, чем другие в перископ. — Ноет моя кость. Не просто пепел. Чую, кислотой тянет.

Матвей знал эту его привычку — Семён верил, что культя чувствует погоду лучше любого барометра. И, как ни странно, часто оказывался прав. Такой же внутренний «барометр» был у Петровича. Но у Семёна он был чувствительнее.

— У меня тоже кости тянет, — буркнул Петрович. — Только этого не хватало, — он с силой выдохнул, и воздух со свистом прошёл сквозь стиснутые зубы. — Чтоб ему пусто было… Фильтры на внешке потравит, резину разъест. Придётся герметиком всё заливать, как лодку конопатить.

— Зато Валерычу праздник, — хрипло усмехнулся Семён, отходя от стены. Глаза его блеснули в полумраке — недобро, но с узнаваемой хитринкой. — Кислоты напасётся на аккумуляторы. Фляги свои драгоценные достанет, наберёт, глаза загорятся. Да и мне… похимичит, дезинфекционный раствор обновит. Спирта технического нагонит. И ещё кое-чего… запретного.

Он сделал паузу, красноречиво покосившись на Петровича.

Петрович обернулся к нему мгновенно, как зверь на шорох.

— Ты смотри, старый. Ты живой нужен. Не вздумай пить эту дрянь. Отрава в ней. Вот вернусь — устрою Валере разнос, да так устрою, что он у меня сам свои фляги выпьет вместе со всей кислотой. Той, что осталась, и той, что наберёт.