Шторм - Вячеслав Кельвин

Его. Матвея.

Пистолет.

Держать его в грубой трёхпалой перчатке было почти невозможно. Он скользил, норовил вывернуться, выпасть. Металл казался чужим, холодным, неживым. Матвей нащупал спусковой крючок — сквозь ткань перчатки он почти не чувствовался.

Он выстрелил.

Первый раз — Жоре в сердце.

Жора не упал. Он даже не ослабил хватку. Он просто дёрнулся, выгнулся, и его глаза — эти страшные, налитые кровью глаза — уставились на Матвея с таким удивлением, будто он не понимал, что произошло. Пальцы, вцепившиеся в прутья над головой, сжались ещё сильнее. Плита скрипнула, осела на сантиметр, и пыль посыпалась гуще.

Матвей выстрелил ещё раз.

И ещё.

Только тогда железная хватка ослабла.

Жора медленно осел. Его тело сползло с арматуры, пронзившей ногу, и тяжело рухнуло на Матвея, придавив к земле своей тяжестью. Последний вздох прошёл через фильтр — глухой, сиплый звук. Запотевшее стекло его маски на мгновение стало молочно-белым, а потом потухло, помутнело, превратилось в мёртвое, пустое стекло.

Но глаза остались открытыми.

Они смотрели на Матвея сквозь пластик шлема. В них застыло всё: немой укор, вопрос, на который нет ответа, и страшное, полное понимание того, что произошло. Понимание, которое приходит только в последнюю секунду.

Плита над ними, лишившись натяжения, с глухим стуком вернулась на место.

И наступила тишина.

Та самая. Которая давит на уши после взрыва. В которой ещё стоит крик.

Матвей заплакал.

Слёзы просто потекли — сами, без спроса, без разрешения. Жгли лицо, путались в щетине, затекали в уголки губ. Солёные. Тёплые. Живые.

Прошла целая вечность. Или секунда. Он не знал.

Надо было жить дальше.

Тело слушалось плохо, но слушалось. Руки, знакомые с этой работой, включились раньше, чем мозг разрешил им это сделать. Сдвинуть тело. Высвободиться. Жора был тяжёлым — даже мёртвым он весил целую тонну.

Потом — отсоединить баллоны на спине Жоры от его системы. Проверить свою маску на целостность. Собрать оружие. Пальцы помнили последовательность, даже когда сознание проваливалось в чёрную яму.

Затем он оттащил тело под бетонную плиту. Укрыл от чужих глаз, от ветра, от равнодушного неба. Достал карту, огрызок химического карандаша и поставил метку. Крестик и одно слово.

«Жора».

Позже надо будет вернуться. Забрать баллоны, противогаз, реактивы. Всё, что ещё может пригодиться. И маску. Маску — обязательно. Жоре она уже без надобности, а в подвале каждый фильтр на счету.

А потом — похоронить. Как у них принято. Сжечь.

Так правильно.

Чтобы тело не досталось «диким». Чтобы его гниющая плоть не стала рассадником для «веселухи» или «могильного бархата». Чтобы Жора ушёл по-человечески, а не превратился в часть этого мёртвого мира.

Так и сделали.

Вчера. Или три дня назад?

Матвей не знал. Время в подвале текло иначе, а после того, что случилось, оно и вовсе потеряло смысл. Остались только метки на карте, пустая койка напротив в комнате, выделенной им, и тишина, которая давила на уши сильнее любого крика.

Он знал: нельзя долго предаваться такому состоянию. Оно сожрёт. Сделает обузой, балластом, который Семья рано или поздно сбросит. Чтобы остановить бег мыслей по кругу — Жора, кровь, выстрел, глаза, Жора, Жора, Жора — нужно было движение. Любое. Самый тупой, механический, не требующий участия мозга труд.

Он поднялся.

Тело слушалось плохо, но встать смог. Матвей уставился в угол, туда, где на бетонном полу аккуратной кучей лежало то, что осталось от вещей Жоры. Вчера или три дня назад — какая разница — Семья обыскала тело по правилам. Всё ценное изъяли в общий фонд. Остальное свалили здесь, дожидаться разбора.

Порванный сапог торчал сверху. Голенище распорото вдоль, подошва пробита насквозь в том самом месте, куда вошла арматура. Матвей смотрел на него и видел не кожу и резину, а дыру. Дыру, через которую ушла жизнь.

Сапог можно подлатать. Хорошая вещь пропадать не должна.

Поверх всего, прикрывая остатки одежды и снаряжения, лежала маска. Та самая, которая была на Жоре. Стекло всё ещё хранило разводы — те самые, последние, что появились, когда лёгкие отказались работать. Матвей перевёл взгляд на металлический шкафчик у стены, рванул дверцу. Внутри, на полке, лежала его старая рубашка — когда-то белая, теперь серая, расползающаяся по швам от времени и сырости.

Он вытянул её, подошёл к куче вещей и, не глядя, накрыл маску.

Просто накрыл тряпкой.

Всё.

Хлам перестал быть лицом. Стал просто кучей тряпья, которую надо будет когда-нибудь разобрать.

Не сейчас.

Матвей выдохнул. Пауза. Вздохнул. Воздух вошёл в лёгкие легче, чем минуту назад. Мысль о том, что Жора смотрит на него с той стороны стекла, притупилась, ушла на задний план.

Ему стало легче.

Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг.

Развернувшись, он подошёл к умывальнику.

Ржавая раковина без крана торчала из стены, как больной зуб. Рядом, на самодельной полке из фанеры, стояли пластиковые бутылки — ряд тёмных, мутных ёмкостей разного калибра. Техническая вода. Каждая капля на счету.

Матвей взял одну, открутил крышку, осторожно, стараясь не пролить ни капли, полил на тряпку. Холод обжёг кожу — ледяной, резкий, до мурашек. Он зажмурился, провёл мокрой тканью по лицу, смывая не столько грязь, сколько оцепенение.

Вода текла по щекам, собиралась в подбородке, падала в раковину — и уходила в слив, в темноту, где её ждал отстойник. Там механик Валера снова сделает из неё то, чем можно будет мыть полы или технику. Ничего не пропадает.

И вода эта, холодная, чистая, текущая по его лицу каплями в раковину, напомнила.

Первые дни в убежище. Тогда Матвей ещё не понимал простых вещей.

Он расплескал воду. По неосторожности, по глупости — полкружки выплеснулось мимо, на пол, впиталось в бетон и пропало навсегда. Он ждал крика. Ждал, что сейчас его будут тыкать носом, как нашкодившего щенка.

Никто не закричал.

Старший просто подошёл, взял его за локоть и подвёл к бочке с отстойной водой. Той самой, мутной, серой жижей, которую Валера потом с таким трудом превращал в техническую.

— Видишь? — спросил старший, и его палец ткнулся в поверхность, разгоняя маслянистые разводы. — Вот это — твои полкружки.

Матвей смотрел на мутную жижу и не понимал.

— Чтобы эта дрянь, — старший постучал по бочке костяшками, — превратилась вот в это, — он кивнул на кружку с чистой водой, которую Матвей всё ещё сжимал в руке, — Валера потратил двое суток.

Голос