Шторм - Вячеслав Кельвин

Петрович сбавил шаг ещё издалека. Прищурился сквозь мутное стекло шлема, всматриваясь.

— Тут ты пометил, что могут быть чужие, — сказал он негромко, скорее себе, чем Матвею. — В подвале. Те, кого «штыки» собрались зачистить.

Матвей промолчал. Никто не знал. Ни Петрович, ни Жора никогда не узнают о том камне и записке. Это останется его тайной.

Они подходили медленно, осторожно, используя каждую складку местности, каждую груду битого кирпича как укрытие. Петрович двинулся первым, Матвей прикрывал. Тишина вокруг стояла такая, что хруст пепла под ногами казался грохотом.

Вот и знакомый спуск в подвал.

Петрович остановился, поднял руку — кулак. Стоп.

Матвей замер, вжавшись в стену. Петрович долго смотрел вперёд, потом медленно, очень медленно опустил руку и показал жест: «Подойди, но осторожно».

Матвей приблизился, стараясь ступать бесшумно. Встал за плечом Петровича, выглянул из-за угла.

Дверь в подвал была открыта.

Не распахнута настежь, а приоткрыта — ровно настолько, чтобы стало ясно: там никого нет. В глубине на полу был виден пепел.

Петрович молча указал вверх, над дверью.

Там, на ржавом листе железа, прибитом к стене поверх старой штукатурки, белела надпись. Мелом. Крупные, неровные буквы, написанные явно в спешке, но старательно:

«СПАСИБО! МЫ УШЛИ!»

Матвей смотрел на эти буквы и не мог отвести взгляд.

Они ушли. Они прочитали записку, поняли, поверили — и ушли. Живые. Целые. Может быть, сейчас сидят в другом подвале, в другом конце города.

Он вспомнил лицо Миши. Его слова: «Доброта в этом мире — это щель для смерти».

— Повезло им, — хрипло сказал Петрович, разглядывая надпись. — Кто-то успел предупредить. Странно…

Он покачал головой и двинулся дальше, к высотке.

Матвей задержался на секунду. Посмотрел на буквы, которые расплывались перед глазами — то ли от пепла, то ли от чего-то другого.

— Пошли, — сказал он сам себе и шагнул за Петровичем.

За спиной осталась открытая дверь, ржавый лист с благодарностью и маленькое доказательство того, что даже в этом мире, где доброта убивает, иногда она ещё может спасать. Только никто об этом не узнает. Кроме него.

Матвей двинулся за Петровичем, стараясь не оглядываться. Ноги сами несли его вперёд, к высотке, к провалу, где ждала работа. Мысли пытались переключиться на другое — на дверь с ключами, на мешки с кормом, на то, сколько ещё тащить.

Но голос пришёл. Как всегда, неожиданно, из той чёрной пустоты внутри, где поселился Жора.

«Кроме меня, — голос звучал хрипло, с привычной насмешливой интонацией. — Или ты думал, я поверил, что ты тогда ногу разминал?»

Матвей вздрогнул, но шага не сбавил. Только пальцы сильнее сжались на лямке рюкзака.

«Я не мог пройти мимо, — ответил он мысленно, стараясь, чтобы это прозвучало твёрдо. — Просто так. Не мог».

Тишина в голове затянулась. На секунду Матвей даже надеялся, что голос ушёл, оставил его в покое.

Но Жора не умел оставлять в покое.

«Ага, — хмыкнул он. — Только я бы не был так уверен, что они сейчас живы. С таким же успехом они могли быть сожраны заживо дикими. Или „штыками“. Или той дрянью, что из-под земли лезет. Ты же не знаешь».

Матвей сжал зубы.

«Они ушли, — подумал он. — Надпись же».

«Надпись, — передразнил Жора. — И всё-то?»

Матвей ничего не ответил.

Он шёл за Петровичем, глядя только вперёд. На широкую спину старика, на мерно покачивающийся рюкзак, на пепел, вздымающийся при каждом шаге.

Голос молчал. Но молчание это было тяжелее любых слов. Оно висело в голове, как тот самый рыжий мох на стенах, — въедливое, ядовитое, не дающее дышать.

«А если он прав? — шевельнулось где-то в глубине. — Если всё зря? Если они не спаслись, а просто умерли в другом месте, с моей запиской в кармане?»

Он отогнал мысль. Сейчас нельзя об этом думать. Сейчас надо работать. Надо спуститься в провал, открыть ту дверь, забрать то, что можно. Надо жить дальше.

«Жить дальше, — эхом отозвался Жора. — Легко сказать».

Матвей не ответил.

Впереди уже виднелась срезанная восемнадцатиэтажная башня — оплавленная, обрубленная, будто гигантский нож снёс ей верхушку. Она торчала из пепла, как надгробный памятник целому миру, который когда-то здесь шумел, дышал, жил.

Где-то там, в её чреве, ждала тёмная дыра в полу. Та самая, из которой они с Жорой тогда выцарапали мешки с кошачьим кормом, чуть не надорвав пупки. Где Жора, пыхтя, тянул трос, а Матвей набивал рюкзаки, и оба улыбались как дети, потому что в этом аду даже кошачья еда казалась пищей богов.

И дверь. Дверь с ключами, на которых всё ещё читались надписи: «МЯСО», «КОНСЕРВЫ», «СЫПУЧИЕ ПРОДУКТЫ». За ней ждало неизвестное. Может быть, настоящий склад. Может быть, пустота. Может быть, смерть.

И… яма. Та самая, где они сжигали Жору.

Матвей остановился на мгновение, оглядываясь вокруг. Пепел здесь лежал чуть иначе — темнее, плотнее, будто до сих пор хранил память о том костре.

Он шагнул в темноту.

За спиной остался ржавый лист с благодарностью, открытая дверь подвала и все сомнения, которые он нёс в себе последние дни. Остались вопросы без ответов, упрёки без адресата, страхи без имени.

Или не все.

«Не все, — эхом отозвался Жора. — Со мной ещё повозишься».

Матвей сжал кулаки.

«Я поступил правильно, — ответил он мысленно, глядя в чёрный провал. — Нести ответственность за то, что случилось с теми людьми позже, я не могу. Я сделал, что мог. Дальше — как будет».

Голос молчал. То ли согласился, то ли просто устал спорить.

Матвей сделал ещё шаг. Потом ещё. Вокруг кружился пепел, дорога была изрыта ямами, завалена кусками бетона, грудой мусора.

Впереди была работа.

А позади осталось то, что нельзя изменить.

Глава 8

Срезанная восемнадцатиэтажная башня уже маячила впереди — серая, оплавленная, с чёрными провалами окон, похожими на пустые глазницы.

Матвей шёл в пяти метрах позади Петровича, стараясь держать дистанцию и одновременно сканировать пространство по сторонам. Ещё немного, и они окажутся у центрального прохода с вырванными воротами. Теми самыми, что лежали возле стены, смятые в гармошку, как бумажный фантик, — память о первых днях хаоса, когда люди ломились внутрь, не разбирая дороги.

Внезапно Петрович остановился.

Рука взметнулась вверх, пальцы сжались в кулак. Стоп.

Матвей замер на месте, вжавшись в стену ближайшего разрушенного ларька. Сердце забилось чаще, хотя причины пока не было. Старик долго