Смерть шпионам - Вадим Владимирович Чинцов

Зогу лично владел несколькими тысячами матьян (название одного из албанских племен), из которых 300 человек он забрал с собой в эмиграцию. На помощь к ним феодальный князь (которым фактически являлся Ахмет) решил привлечь «белых» русских, справедливо считая бывших участников Добровольческой армии самым подходящим элементом для ведения борьбы против «албанских красных», все более и более наглеющих под ловким предводительством Краковецкого, главы советской миссии в Тиране.

16 декабря Русский отряд был окончательно сформирован. Отряд изначально дислоцировался в Дебаре. Начальником отряда был назначен полковник Миклашевский, его помощником — полковник Берестовский. Сам Сукачев был назначен командиром взвода. 18 декабря была занята Пешкопея, а 22 декабря передовые части вошли в Тирану.

Несмотря на то, что миссия белоэмигрантов была выполнена, Ахмет Зогу, который вскоре стал президентом Албании, был очень доволен действиями белоэмигрантов и долго не хотел отпускать русских, которые помогли ему прийти к власти. Русский отряд был распущен только в 1926 году, после того как Зогу сформировал собственную армию. Однако и после этого он предложил каждому солдату Русского отряда пожизненную пенсию при условии, что те останутся жить в Албании. Однако жизнь в Тиране оказалась невыносимо скучной, и белые офицеры стали постепенно разъезжаться. К апрелю 1939 года из бывших наемников в Тиране остались всего четыре человека, в том числе и сам Сукачев. Он получил чин майора албанской армии, командовал гвардейским полком.

В 1939 году, когда итальянцы вторглись в Албанию, Сукачев со своим полком героически удерживал Тирану, дав возможность эвакуироваться королевской семье с малолетним наследником. Итальянское командование было впечатлено его героическими действиями, после чего Сукачеву было предложено перейти в итальянскую армию. Сукачев, недолго думая, согласился.

Вот именно его мы с Судоплатовым и решили завербовать для устранения дуче. А мысль эта появилась после того как с прошением о возвращении в родное село Беленькое, обратилась семья Миклашевских, проживающая в Нице. Наш сотрудник, работающий в советском представительстве в Виши, предложил Миклашевскому не только помочь с переездом, но и вернуть его семье родовое поместье в селе Беленькое, в котором сейчас располагалась школа и провести ремонт здания, вернув ему прежнюю планировку. Взамен всего-то нужно было встретиться с Сукачевым и убедить его сотрудничать с советской разведкой. Илья Михайлович Миклашевский недолго думал и согласился.

* * *

— Майор Сукачев, будьте готовы к 4-м часам. За вами заедут из военного министерства, а оттуда повезут представляться Муссолини. Вам будут даны все инструкции. Сейчас еще рано, и у вас есть время пообедать и, главное, купить черный галстук и коричневые кожаные перчатки, чтобы явиться к Дуче.

Сознаюсь, что я совсем воспрянул духом, даже почувствовал щемящий голод. Поэтому, как только Луэро вышел, я направился прямо в ресторан. Сел за столик и, даже не посмотревши на поспешно поданное мне кельнером меню, заказал телячью котлету, которую в Италии называют «а ла миланезе», между тем как в остальной Европе она известна, как «винершницель», и только в Петрограде после начала войны 1914 года ее величали «белградской котлетой», по-видимому, из духа славянской солидарности. Запил я поданный мне гигантских размеров шницель бутылкой хорошего Фраскати, к кофе-Экспрессо велел подать рюмку французского коньяка. Я так целиком погрузился в гастрономические наслаждения, что спохватился, когда уже было без четверти четыре…

Поспешил выйти на улицу и войти в первый попавшийся магазин мужской одежды. Не примеряя для скорости коричневых перчаток, велел их завернуть вместе с черным галстуком и поспешил назад в гостиницу.

Я знал, что за мной явятся точно, как было назначено. Муссолини, после 20 лет неустанной работы по установлению дисциплины и порядка, добился потрясающих в истории Италии результатов. Высшие чиновники и вожди фашистской партии приходили на место службы точно. Поезда — правда, только севернее Неаполя — обычно опаздывали максимум на несколько минут (а не на много часов, как бывало раньше)… Правда, на юге дело обстояло иначе: двадцати лет фашизма оказалось слишком мало, чтобы обуздать высоко «индивидуальный» и независимый склад ума южан… Но в самом Риме в казенных учреждениях не только чиновники не опаздывали на службу, но всегда аккуратно и систематически убирали с министерских столов все бумаги, независимо от того, были ли они подписаны и рассмотрены или нет… Таким образом, при неожиданных инспекциях высшего начальства создавалось впечатление, что все дела решаются моментально, документы подписываются и передаются по назначению сразу, без всякой бюрократической волокиты… Словом — царит динамический дух фашизма, новой эры в жизни человечества, ведущей даже летоисчисление не от Рождества Христоза, а от момента прихода Муссолини к власти.

Я не ошибся. Ровно в четыре часа за мной заехал тот же полковник Луэро и отвез в военное министерство, где со мной распрощался, добавив, что очень скоро мы увидимся опять. Меня ввели к Париани, военному министру. Я его хорошо знал по Албании: он в течение семи лет обучал Зогу королевскому ремеслу… В кабинет военного министра вошел также тоже знакомый мне по Тиране граф Чиано, министр иностранных дел.

Оба моих старых приятеля приняли по отношению ко мне несколько покровительственный тон, который раньше был им чужд… Они стали меня учить, как я должен держать себя в присутствии Муссолини, как ему салютовать и как к нему обращаться.

— Ни в коем случае не говорите Эччеленца, а величайте «Дуче». Перчатки наденьте и не снимайте во время всей аудиенции.

— А что, если Дуче подаст мне руку, — снять перчатку с правой руки? — спросил я, на что Чиано поспешил ответить:

— Мой тесть, наш великий вождь, никогда никому руки не подает, даже мне, его зятю…

После «поучений» Париани сказал, что пора ехать, и через несколько минут мы подымались по мраморной лестнице палаццо Венеции. Там Дуче работал, между тем как его частная резиденция помещалась в вилле Торлонии на виа Номентана.

Встретил меня тот же полковник Луэро. Мы сели рядом на диване в ожидании аудиенции. Командир 2-го гренадерского полка на этот раз оказался разговорчивее, чем в начале дня; но я заметил с его стороны какое-то смущение, почувствовал недоговоренность в его речах… То он начинал беседу о погоде, то жаловался на свои неприятные обязанности по соблюдению каких-то формальностей, связанных с безопасностью Дуче… Наконец, меня осенило… Я понял, что мне хотел сказать полковник, и к его немалой радости я предложил ему обыскать меня и удостовериться в отсутствии оружия.

— Да что вы, что вы, майор! Ведь это совсем не нужно… — заверил он меня… и