Смерть шпионам - Вадим Владимирович Чинцов

После выполнения этой деликатной операции меня завели в огромную пустую залу; только в конце ее стоял маленький стол, за которым сидел Муссолини. Как только за мной закрылась дверь, я, как меня научили, стал смирно и поднял вверх правую руку. Потом подошел к Дуче и повторил «салуто романо».

Я сразу заметил, что возле письменного стола стоял небольшой столик, подобный аналою, на котором лежал географический атлас, раскрытый на карте Албании. Невольно вспомнил старый фильм «Хаджи Мурат», в одной сцене которого Мурат входит к императору Николаю Павловичу. Перед царем на столе карта Кавказа с воткнутым в нее кинжалом… Подумал: «Только кинжала не хватает».

Итальянский диктатор встал и молча стал смотреть на меня. Потом, к моему немалому удивлению и смущению, подошел ко мне вплотную и стал бегать вокруг меня, с нескрываемым любопытством осматривая со всех сторон и при этом громко хохоча, как будто я был каким-то диковинным зверем. Сам Муссолини, как большинство итальянцев, был маленького роста; я в России никогда не считал себя особенно высоким, а только слегка выше среднего роста; между тем, Дуче смотрел на меня снизу вверх, как на великана. Мне показалось, что он остался доволен моей внешностью; по крайней мере, я так объяснил себе его смех.

Разглядевши меня, как следует, он вернулся к письменному столу, но, не садясь назад в кресло, характерным жестом выпрямился и уперся кулаком в стол. Принял, по-видимому, заученную театральную позу — каждый итальянец всегда остается комедиантом…

Затем тоже театрально, четко и громко обратился ко мне:

— Мы переживаем дни переворота в мировой истории. Со вчерашнего дня Италия превратилась опять в великую Римскую Империю. Пятого мая, то есть через месяц, состоится грандиозный парад. Перед Его Величеством королем и императором Италии продефилируют разные части, входящие в состав империи: во главе всех должен пройти албанский гвардейский полк при его Величестве короле Викторе Эммануиле Третьем. Мы сформируем этот новый полк. Согласитесь ли вы принять командование им?"

Наступило молчание. Я вспомнил слова Зогу в момент его трагического отъезда из Тираны и прощания со иной: «примите любую должность, если вам итальянцы это предложат».

— Я согласен, — твердо ответил я. Муссолини явно обрадовался и дружески протянул мне руку. Я поспешно стал сдирать перчатку с правой руки, но она была так мала, что лопнула. Этот инцидент доставил Муссолини большое удовольствие, и его громкий смех преломил лед напряженности, окончательно нарушив торжественность и официальную чопорность атмосферы.

Когда я вышел из его кабинета, «фашистские вельможи» засыпали меня вопросам. Узнавши о моем новом назначении, они резко переменили тон и стали со мной дружески беседовать; а потом полковник Луэро пригласил меня, вместе с другими офицерами высшего итальянского командования, к себе поужинать.

Сентябрь 1939 года. Грянула война. Фашистская пресса и радио продолжали передавать новости в том духе, в каком освещали события нацисты. Так, — ни слова о героическое защите осажденной Варшавы. В Рим нахлынули первые беженцы из восточной Европы. Однако, в моей жизни до момента вступления Италии в войну никаких перемен не произошло. Только летом 1940 года расформировали нашу албанскую гвардию короля Италии, оставив один батальон во главе с албанским майором. Меня перевели в резерв чинов, и я вначале нес гарнизонную службу в Риме.

Самой тяжелой новой обязанностью было посещение оперы… Еще в детстве меня постигло несчастье: слон наступил мне на ухо, и я не мог правильно повторить двух нот. Между тем, в течение шести лет меня учили играть на рояле, но когда мне не удалось разучить даже самую простую песенку, родители сжалились надо мной, и уроки прекратились… Уже будучи в старших классах Тенешевского училища к живя в Петербурге в семье моего дядюшки, я не был избавлен от «музыкального образования». Меня заставляли ходить в Мариинский театр, причем, как раз когда шли нравящиеся мне оперы, вроде «Бориса Годунова» (конечно, с Шаляпиным), абонементом пользовались другие, а меня посылали на всякие «Аиды» и «Лоэнгрины»… И вот в Риме, когда я был уже в зрелом возрасте, мои мучения начались снова… Сидя в ложе с четырьмя другими офицерами (нашей обязанностью было следить за поведением присутствовавших в театре военных), приходилось часами выслушивать, как ту же Аиду, или кого-то другого заколачивали живьем в гроб и как какая-то особа с большим бюстом кого-то страстно любила… Однако я стойко выдержал испытание, но никакой награды не получил. Какая несправедливость фашистского правительства!..

Я вообще считал, что можно отлично прожить жизнь, не умея петь и не попадая в тон. В той же итальянской армии мне приходилось присутствовать на полевой мессе, и надо было в момент, когда пели определенную молитву (а как ее распознать когда пели по латыни и, по моему, все на один лад?), скомандовать: «на караул!». К счастью мой адъютант в нужный момент незаметно дергал меня за рукав, и я командовал.

Другой моей обязанностью было обходить с 6-ю офицерами и 10-ю карабинерами улицы и следить за тем, чтобы офицеры были одеты и вели себя по уставу. При этом комендант города, армейский генерал, требовал, чтобы ежедневно было поймано известное количество провинившихся офицеров, в противном случае грозил посадить меня. Естественно, что я старался во всю… Как-то я заметил сидевшего в жаркий день на открытой террасе какого-то молодого кавалерийского поручика без фуражки, что по уставу запрещалось. Я послал к нему бывшего в моем распоряжении капитана, и тот в ужасе доложил мне, что провинившийся — племянник Дуче. К немалому удивлению и перепугу капитана поручик Муссолини получил три дня домашнего ареста.

Потом меня назначили, тоже с 6-ю офицерами и 10-ю карабинерами, следить за порядком в военных поездах, но все же по делам службы мне приходилось часто бывать в Риме. С началом войны жизнь, во всяком случае внешне, мало там изменилась, конечно, если не считать затемнений. Те же приемы, музыка в кафе, парадные спектакли в театрах, и концерты (на которые, увы, посылали и меня!)… Гастрономические магазины и рестораны были завалены всякого рода яствами; только кофе исчезло с открытого рынка и появилось на черном. Продавали его на вес золота. Для армии кофе доставлялось в Италию на подводных лодках, и нижние чины получали ежедневный рацион в 15 граммов. Офицерам же и унтер-офицерам, по видимому, по соображениям демократического характера, ничего не давали. Как-то меня назначили контролировать жарение зерен кофе, во время которого, во избежание краж, два солдата, занимавшиеся этой процедурой, впускались в помещение совершенно голыми. На моей обязанности лежало впускать