Шестимерный - Артём Полевой

рассказывала им про столицу, про то, что в школе есть лестница в семьдесят ступеней и по ней все ходят в белом. Откуда взялась эта лестница, я так и не понял: Тхорн ни про какие ступеньки не рассказывал, я слушал весь разговор и запомнил его дословно. Мне кажется, она её просто выдумала.

Милошу, сыну старосты, она между делом сообщила, что вернётся через семь лет и обязательно вылечит его от глупости, и он обиделся так, что не разговаривал с ней до самого отъезда. Со старшей дочкой нашей соседки она подралась, когда та ляпнула, будто Весю берут не за её талант, а потому, что столичным прынцам нужны простые деревенские девки. Вцепилась ей в косу так, что разнимать пришлось вшестером.

Первое время к нам в избу вся деревня ходила как на праздник. Приносили кто пирог, кто мёду, кто моток ниток, садились и по часу разглядывали Весю — так, будто она уже была не деревенской, вытянувшей счастливый билет, а уже столичной дамой, а у нас чисто проездом. Впрочем, родители были не особо против, ибо подарки были достаточно весомые.

— Ты, Ясна, гляди, — говорила Кузиха. — Двадцать два серебром. Мой-то остолоп за всю жизнь таких денег не видывал.

— Может, и не видел, — соглашалась мать.

— Свезло тебе.

— Действительно.

Мать всем отвечала одинаково — коротко, ни с кем не споря и ничего никому не обещая, так что к концу второй недели ходить люди перестали.

На второй неделе Веся начала раздавать свои вещи.

Имущества у неё было немного, но своё она всегда берегла: слегка поломанный костяной гребень, доставшийся от бабки, синяя лента, которую она за всю жизнь надевала раза четыре, и заяц. Заяц был лучшей вещью, что у неё имелась, — отец выстругал его из берёзы, когда ей было пять, уши откололись почти сразу, глаз остался один, нацарапанный, зато зад вышел такой толстый, что заяц стоял и не падал, на какую поверхность его не ставь.

Гребень она отдала Кузихиной средней дочке, ленту — Милошевой сестре, а зайца утащила куда-то на дальний конец улицы.

— Ты чего раздариваешь? — спросил как-то я.

— А зачем мне?

— Ну… Как зачем…

Я не нашёл, что ответить.

— Мне там всё новое дадут, — сказала Веся, — Чего я поеду со всяким деревенским барахлом? Засмеют же!

Сказано это было очень бодро, и я стоял и смотрел ей в затылок, пока она возилась с узлом, в который собирала одежду.

В детдоме, когда кого-то забирали в семью, он вещи не раздавал, а наоборот сгребал всё своё в кучу, до последней ручки, потому что "своё" — это единственное, что выделяет тебя из серой массы других сирот.

Отец пропал на два дня.

Ушёл утром с рогатиной, сказал, что до Гнилиц и обратно, и не вернулся ни к вечеру, ни на следующий день. Мать про него не сказала ни слова, только зачем-то выходила на крыльцо — раза четыре за вечер.

Он пришёл на третье утро, пьяный.

Я в жизни не видел его пьяным и сначала даже не понял, что с ним такое. Он не орал, не буянил и ничего не бил, просто сел на крыльцо, не дойдя до двери, и остался там сидеть — здоровенный, сгорбленный, с повисшей головой. От него несло кислятиной, а вид у него был не злой даже, а какой-то беспомощный.

Я вышел и сел рядом. Мне было пять лет, я ему был по колено и понятия не имел, что в таких случаях делают мелкие дети. Не начну же я ему пояснять, что для Веси этот путь гораздо лучше, и всякое другое? Поэтому просто решил посидеть.

Он помолчал, потом положил мне на голову руку — тяжёлую, между прочим, как полено.

— Тиш.

— Ага.

— Я ведь ничего не могу сделать…

И всё, больше он ничего не сказал, а я не ответил, потому что он был прав. Так мы и сидели, пока мать не вышла и не увела его в дом.

* * *

Подъёмные Тхорн привёз в холщовом мешочке — двадцать две монеты серебром, крупные и тяжёлые, с профилем короля, которого я до тех пор в глаза не видел. Мать высыпала их на стол при всех: при отце, при Весе, при мне.

— Один. Два. Три.

Считала она ровно, не спеша шевеля губами. Отец сидел напротив и смотрел в стену, Веся стояла у печи и ковыряла ногтем побелку.

— Двадцать один. Двадцать два.

Потом сгребла монеты обратно в кучку и пересчитала заново, с самого начала, вслух, до двадцати двух.

Если бы она в тот момент заплакала, всем стало бы легче, включая её саму. Но она молча ссыпала их в мешочек и убрала в глиняный горшок под печью, туда, где стоял такой же горшок с крупой.

— Ложитесь, — сказала она. — Завтра рано вставать.

Отец так и сидел, глядя в стену.

— Ясна, — пробормотал он.

— Что?

— Ты их не трать пока.

Мать вытерла руки о передник.

— Не собиралась.

Тогда я решил, что она просто боится, как бы не украли. У нас в Лозе вообще не крали, но таких денег в деревне отродясь не видели, и осторожность казалась разумной.

Ночью Веся залезла ко мне под овчину.

Зимой она так делала часто, а к весне перестала, потому что начала считать себя уже большой. А тут придвинулась, обняла меня сзади и зашептала в макушку:

— Тиш, ты спишь?

— Не.

— Тогда слушай! Ты, главное, живи, понял?

Я молчал.

— Кушай хорошо, всё кушай, даже репу, даже если противно. И на речку без меня не бегай, зимой особенно, а то утопнешь, или простудишься, или ещё чего. Только летом и с ребятнёй! И здоровее становись, ты понял? Обещай мне.

— Обещаю.

Она помолчала, а потом заговорила быстрее, и я почувствовал, что она улыбается — там, в темноте, где я ничего не видел.

— А мы с тобой ещё встретимся. Ты знаешь, какой я богатой стану? Я целительницей буду, самой лучшей, мне жалованье станут платить. Знаешь сколько?

— Сколько?

— Много! Больше, чем в этом горшке, гораздо больше!

— Ого.

— Вот тебе и "ого". И мы все переедем в столицу, всей семьёй. Мамка будет ткачихой, у неё руки хорошие, она своё ателье откроет, и к ней все богатые тётки ходить будут, платья шить. Папа трактир возьмёт, у него получится, он за что не берётся, у него всё получается. А ты…

Она задумалась.

— А ты что захочешь, то и будешь делать. Понял? Что захочешь, потому что у нас