Шестимерный - Артём Полевой

Я перебрал все варианты, до последнего дурацкого, но ни один вариант не объяснял главного — почему это случилось так резко и почему после этого разговор закрылся раз и навсегда.

Тогда я пошёл к Весе.

Она сидела на дворе и точила о камень отцовский старый нож, хотя ей это строжайше запрещали.

— Веся. Мамка говорила, про меня. Ночью.

Она даже не вздрогнула. Продолжала возить ножом по камню.

— Ну?

— Что меня отдадут. В Брод.

— А, — сказала Веся. — Это она просто так.

— Как просто так?

— Ну так, — Она пожала плечами и наконец на меня посмотрела — весело, безмятежно, глядя прямо в глаза, — Она всегда сперва ляпнет, а потом передумает. Она в прошлом году нашу корову продавать хотела. И меня, между прочим, к тётке в Гнилицы отправить хотела, чтоб я там жила. Ну и что, отправила?

— Не отправила.

— Вот, — Веся вернулась к ножу. — Так что не выдумывай.

Она врала.

И понял я это не по внешнему виду, нет, внешне она идеально скрывала, что волнуется.

Я понял это по ножу. Она точила его ровно, размеренно, ни разу не сбившись, — а Веся не умела делать ничего размеренно.

Я стоял и смотрел на её рыжую макушку и понимал, что мне четыре года, что у меня нет ни одного рычага, и что если я начну давить, она просто рассмеётся и убежит.

И я не стал выпытывать причину.

* * *

Дальше был год, когда моя жизнь круто изменилась.

Веся стала странной.

Первое, что бросилось в глаза: она перестала меня оставлять. Раньше она носилась по деревне со своей компанией, а меня брала, когда вспоминала. Теперь она таскала меня всюду. На речку, за хворостом, к колодцу, в чужие огороды. Один раз она полдня просидела дома, потому что я лежал после утренней продувки маны и не мог идти.

Потом — она начала меня учить, и всерьёз, с раздражением, когда у мелкого карапуза не получалось.

— Смотри сюда. Вот это так, этот сюда, и так затягивай. Ну-ка сам.

Мне было четыре года, пальцы как сосиски, ещё и слабость с самого утра. Естественно, я завязал ей узел вкривь.

— Опять. Ещё раз!

— Веся, мне…

— Ещё раз, я сказала!

Она учила меня разжигать растопку в мороз — сырую, которую надо расщипывать и класть шалашиком. Она заставила меня трижды подряд развести огонь на снегу, и когда я обморозил пальцы, она отогревала их в своих тёплых ладонях и ругалась так, что я половину слов слышал впервые.

Вот ещё что изменилось — она перестала драться.

Веся дралась всегда. Она дралась с мальчишками у мельницы, дралась с девчонками у огородов, один раз укусила старосту за палец, и её за это выпороли, чем она гордилась полгода.

А той весной Милош, старостин сын, при всех сказал ей что-то про нашу семью и про то, что мы у них зимой брали зерно.

Раньше она бы вцепилась ему в лицо, без вариантов, снова пришлось бы матери краснеть.

Но в этот раз она уничижительно посмотрела на него, взяла меня за руку и увела.

Я обернулся. Милош стоял с открытым ртом — он, походу, тоже ждал драки.

И наконец, вечерами она начала накачивать меня информацией.

Она ложилась рядом на лавку, подпирала голову рукой и говорила — тихо, подряд, будто читала список.

Как звали бабку по матери и как она умерла. Где стояла старая изба, до пожара, и что подвал там до сих пор есть, только его закрыли досками. У кого в Броде можно ночевать, если припрёт, — у бондаря на Кривой, он отцу по гроб должен, в его большой семье всегда можно остановиться на недельку-другую. Где отец прячет второй нож. Что мать всегда сначала кричит, а потом делает по-твоему, если переждать часик.

Я лежал, слушал и запоминал, потому что делать было больше нечего.

И ни разу — ни разу за весь год — я не спросил, зачем она мне это рассказывает.

Я был слишком занят прокачкой. У меня в голове был свой мир, состоящий весь из продувки маны. Я каждый день подсчитывал заработанные очки и думал, что делаю самое важное дело в этом мире.

А в середине лета она задала мне вопрос.

Мы лежали на берегу, обсыхали после речки. Веся жевала стебель осоки и смотрела в небо, и я думал, что она уже задремала.

— Тиш.

— М.

— Ты меня помнить будешь?

Я повернул голову. Она продолжала смотреть в небо.

— Ты вон маленький, — сказала она. — Маленькие ничего не помнят. Кузин Ждан своего отца не помнит, а ему четыре было, когда тот утоп.

— Буду, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Она помолчала.

— Ну и ладно тогда.

Она резко вскочила на ноги, и начала швырять в воду камешки, и уже через минуту орала, чтобы я смотрел, как она делает восемь блинчиков подряд.

Я потом полдня прокручивал этот разговор в голове. И — честное слово — истолковал его так, что она боится помереть от какой-нибудь болезни, как половина деревенских детей.

Ни одна другая мысль мне в голову не пришла.

* * *

В конце лета я искал её и нашёл в дровянике.

Она сидела на колоде, спиной к двери, и ревела.

Ревела беззвучно, зажав себе рот ладонью. Плечи ходили. Я стоял в дверях, наверное, секунд пять.

Потом она обернулась.

И вот тут я увидел вещь, которую сложно забыть — она изменилась в лице. Одна секунда — и передо мной уже не слезливая девочка, а обычная Веся.

— Ты чего? — сказала она нормальным голосом.

— Ты плачешь… — протянул я.

— Я палец занозила, — сказала Веся и показала мне палец, — Вот, глубоко. Больно, зараза.

На пальце ничего не было.

Я это видел — стоял в двух шагах и отлично видел, что на пальце ничего нет.

И я ответил:

— А, ясно.

У меня было правило.

Оно родилось ещё в другой жизни, когда мне было десять, и звучало так: не лезь — станет хуже. Не спрашивай человека, что у него случилось. Не пытайся починить то, что тебя не касается. Если полезешь, тебе объяснят, что ты лезешь не в своё дело, и хуже станет и тебе, и ему.

За двадцать пять лет это правило меня ни разу не подвело, потому что человек, который не лезет в чужие дела, никогда в общем-то не ошибается.