Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

окна между двумя койками, и мял в пальцах незажжённую самокрутку. На двери палаты напротив из-под белой краски проступало старое «Кабинет химии», а у подоконника девочка лет четырнадцати, помощница из местных, собирала бинты для кипячения.

— Ну что, Михаил Андреич? — усмехнулся Краснов. — Опять на фронт просился?

— Опять, — вздохнул Потапов.

— Не пустили?

— Не знаю пока. Комиссию обещал собрать. Говорит, на передовую запрет, а в штаб или на командный пункт, может, и подпишут. — Потапов помолчал. — А не подпишут, так завтра ещё пойду.

— Это по-нашему. — Краснов усмехнулся. — Разведка с первого раза тоже не всегда проходит. Ты, главное, направление разведал, а дальше дожимай.

Краснов чиркнул спичкой, прикрывая огонёк ладонью, и успел затянуться ровно один раз.

— Опять куришь⁈ — прогремело на весь коридор.

По коридору к ним уже спешила строгая тётя в белом халате, с ведром в одной руке и тряпкой в другой.

— А ну, брысь на улицу! Ишь, курилку нашёл! Тут вата кругом, спирт, а он спичкой чиркает! Раненые этим дышат! Вот я тебе сейчас тряпкой-то…

— Всё, всё, тётя Вера, уходим! — Краснов замахал руками, пряча самокрутку в кулак. — Уже на улице мы, считай!

И они пошли к выходу, а вслед им неслось ворчание про окаянных курильщиков, которым хоть кол на голове теши.

Глава 5

Очнулся Ванька от того, что кто-то теребил его за рукав. Он открыл глаза. Лежал он на соломе, в полуподвальном помещении, где только под самым потолком серело узкое оконце, больше похожее на бойницу.

«Прямо как в тюрьме, — подумал Морячок. — Через такое разве что кошка пролезет».

За рукав снова потянули.

«Вот же настырная! Скорее всего, крыса» — тягуче размышлял он, не поворачивая головы.

Лопатками Ванька ощутил сырость и холод, носом затхлую прелость. Ну точно камера, не иначе. Еще и с крысами. Глаза еще плохо различали обстановку.

— Вот ведь гадство! — Ванька рванул руку и попытался вскочить.

Какое там вскочить — даже сесть не получилось, стоило приподняться, и боль уложила его обратно. В ушах стоял звон, а справа всё слышалось куда хуже левого. И разом вспомнилось всё. Трофейный пулемёт в его руках. Немецкий караул. Он прикрывал отход, а Леший и Пьетро, наконец, послушали его и скрылись в ночи. А потом вдруг подкатившаяся колотушка. И взрыв.

Ванька ощупал себя. Ран и увечий нигде не нашлось, видно, от осколков уберег толстенный ватник. Вот он был сильно посечен — пальцы то и дело спотыкались о драную ткань или вату клочками. Да и успел ведь Морячок закатиться в щель перед самым взрывом. А вот взрывной волной всё же, видать, контузило, и прилично.

— Очнулся, — послышался сбоку знакомый голос.

Ванька обернулся, сжав виски ладонями. Рядом на соломе сидел его старый знакомый. Это он осторожно тянул Ваньку за рукав.

— Семён⁈ — воскликнул Семибородов. — Ты?..

Он в первый миг даже обрадовался. А потом сообразил: чему радоваться, если оба теперь у фрицев в заточении. Рядом с ним сидел тот самый старый партизан, Семён Рубан, что выручил его с Татьяной, когда они шли, сопровождая разведчиков, вытаскивать Федотова, а фрицы чуть не сожгли их всех заживо из огнеметов.

— Признал… Это хорошо, в уме и в памяти, значит…

— Где я? — спросил Ванька. — То есть… мы…

— А ты как думаешь? — усмехнулся партизан. — У немцев, где ж еще…

— Хотелось бы поточнее.

— Под домом. Наверху у них штаб какой-то: дом двухэтажный, особняк старинный, офицеров немного, солдат полно, это я успел заметить. А под домом цокольное помещение, считай, почти подземелье, вот в нём мы и томимся. А тебя-то как угораздило?

— Гранатой накрыло. Дальше ничего не помню. — Ванька попробовал подняться, и его повело к стене, пришлось пережидать, держась за кладку. — Давно я здесь?

— Сегодня ночью принесли. Ты ворочался да стонал, всё кричал: уходите, уходите. — Семён вздохнул, помолчал. — Кстати, как там девчуля-то? Татьяной, вроде, звать. Надеюсь, она, в отличие от тебя, в плен не угодила?

— Типун тебе на язык! Все с ней в ажуре. Вот только… — Ванька осёкся, но всё же договорил: — Вот только ранило её. Серьёзно ранило. Но вытащили, теперь в госпитале, в Астрахани лечится. Там спокойно, она даже письмо нам успела написать.

— Ну и слава богу, — кивнул Семён.

— А ты-то как в плен попал? — Ванька приподнялся на локте и пристально уставился на партизана.

— А чего ты на меня так щуришься? — недовольно пробурчал Рубан. — Ты зенки-то не пяль. Думаешь, сдался Семен? Добровольно в полон пошел?

— Да ты что, земеля! — Морячок ударил себя кулаком в грудь. — Я щурюсь, потому что башка трещит. А тебя я узнать успел, такие как ты не сдаются.

— И такие как ты тоже. А только оба мы с тобой тут, вот ведь оказия. Теперь нас немцы пытать будут, выспрашивать, а после всё одно шлёпнут.

— А чего нас выспрашивать-то?

— Найдут чего. — Рубан помолчал и добавил: — А в плен я нелепо попал, понимаешь. До сих пор себя корю.

— Расскажи.

— Да чего рассказывать. — Партизан поскрёб отросшую седую бороду. — С Игнатом мы шли. Помнишь его? Вот со мной он и Лёвка тогда был, живой еще. Ну, в общем, присмотрели мы разъезд один, всё честь по чести разведали: где охрана, где обходчики, когда эшелоны идут. Игнат всё это на бумаге начиркал и должен был вынести к нашим, связному за линией. По ней бы наши тот разъезд и накрыли. И вот пошел я Игната провожать до балки, а тут напоролись мы на немцев. И вижу я — ну всё, зажимают нас. — Семён вздохнул. — Ну я и шумнул. В другую сторону подался, по кустам треску навёл, пару раз пальнул да заорал погромче, вроде как, нас там целая орава. Фрицы на меня и завернули. Фонари ихние тоже. А Игнат в балку подался. Ушел ли, не знаю. Надеюсь, ушел.

— А ты?

— А что я. Патроны вышли, я прикладом отмахивался, пока не навалились. Меня живым брали, старательно так, языка им хотелось. — Он усмехнулся в бороду. — Одна мысль с тех пор грызёт: зря я последний патрон по