Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

землю у самого Ванькиного сапога, брызнув крошкой, и Морячок замер на полушаге. Со стороны улицы во двор уже вбегали солдаты с карабинами наизготовку, и Ванька понял — всё… не уйти.

Он поднял руки.

— Вот ты сволочь, — просипел он сквозь зубы. — Вот ты тварь паскудная. А я ведь думал, ты наш.

Ваньку сбили с ног, скрутили и поволокли обратно, в дом.

* * *

Рудольф повесил карабин на плечо и как ни в чём не бывало пошёл через двор, к ящику чистильщика.

Андрюшка сидел на своём месте неподвижно, так и застыл со щеткой в руке, будто не хотел больше двигаться — совсем, никогда. Он всё это видел.

Рудольф сел напротив и поставил сапог на ящик.

— Уходи, — пробурчал Андрюшка по-немецки, глядя в сторону. — Не буду чистить.

— Почему? — невозмутимо спросил Рудольф.

— Ты… ты нашего… — Мальчишка задохнулся и перешёл на злой шёпот. — Ты дядю Моряка сейчас арестовал, вот что ты сделал. Он же мог убежать. А ты мог ему помочь.

— Нет, — сказал Рудольф. — Я спас ему жизнь. Ненадолго, но спас.

— Это ещё почему? — набычился Андрюшка.

— Потому что выход из этого дворика один. — Рудольф чуть повернул голову. — А туда как раз подошло пополнение, и на выстрелы солдаты бежали сюда. Твой Моряк выскочил бы им навстречу с карабином в руках. Что тогда было бы? Стрельба из десятка винтовок. А так… он жив.

Андрюшка нахмурился, опустил взгляд, а потом посмотрел на Рудольфа уже иначе. И будто чуть ожил, схватил щётку и принялся наяривать по и без того чистому сапогу.

— Так вот оно что… — бормотал он в такт щётке. — А я-то думал… А дядя Ваня-то ведь так ничего и не понял! Он же тебя теперь ненавидит. Знаешь, какими он тебя словами называл, пока его волокли?

— Догадываюсь. — Рудольф вздохнул. — Я всё-таки немного уже понимаю по-русски.

И вся его невозмутимость вдруг испарилась.

Он только что спас человеку жизнь, а чувствовал себя мерзавцем. Такая уж выпала ему игра, и вести её оказалось тяжелее всего. Для немцев он был исправным солдатом рейха. Для русских, даже для тех, кому помогал, он оставался фашистом, и вот сейчас его кляли последними словами за спасённую же жизнь. Иногда хотелось бросить эту игру, перейти к Красной армии, биться честно в строю и больше никому не врать. Только и там его никто не ждал. Перебеги он линию фронта, и попадёт в руки людей, которых Татьяна называла «особый отдел». Для них он будет немцем и шпионом, и в лучшем случае его ждёт лагерь, а про худший и думать было незачем.

Да и здесь, при штабе, пользы от него выходило больше. Вот сегодня он спас этого задиристого русского моряка, который в доме Потапова проходу ему не давал, всё подначивал. Зла на него Рудольф не держал. Было в этом Морячке что-то открытое и доброе, какого в соплеменниках Рудольф пока что не замечал.

* * *

Андрюшка домучил второй сапог, а Рудольф не спешил вставать.

— Слушай меня, — проговорил Рудольф, подбирая немецкие слова попроще, чтобы мальчишка понял все до единого. — Он сейчас в плену. Захвачен. А в том доме, где он служит, про это могут и не знать. Надо, чтобы свои поняли: он здесь, он жив. Тогда, может, попробуют его выручить.

— А ты?

— И я попробую. Но у меня одного может не получиться.

Про то, что после истории со снайперской группой к нему теперь присматриваются особо, Рудольф говорить не стал. Андрюшке это знать было незачем.

— Сообщить должен ты, — сказал он. — Сумеешь добраться до дома?

— Как же я доберусь? — Андрюшка даже щётку опустил. — Там же… ну, ваши кругом, посты. Нас когда под прицелом на тот дом гнали, я запомнил. Просто так туда не пройдёшь.

Рудольф наклонился ниже, будто разглядывая носок сапога, словно тот был плохо почищен:

— Есть тайный лаз. Я сам его копать помогал, немецкие солдаты про него не знают.

— Тайный лаз? — У Андрюшки округлились глаза. — Ты?.. Копал?..

— Об этом никому, понял? Вечером я принесу в дом Марфы самодельную схему, вроде карты. Нарисую, где вход и как идти, а ты запомнишь и сожжёшь в печке. Проберёшься в дом, который здесь называют «Домом на костях», и расскажешь про пленника. Скажешь: он жив, он в подвале под штабом. И ещё скажешь, что завтра его будут допрашивать очень серьёзно. Если свои не поспеют, его ждёт смерть, страшная смерть. Сумеешь?

Андрюшка сглотнул.

— Сделаю, — горячо зашептал он. — Вот увидишь, сделаю. Нынче же ночью.

— Ночью и надо. — Рудольф выпрямился и оглядел сапоги, сиявшие уже слишком неприлично. — Дождись карту. И помни: никому.

Он положил на ящик монету, поправил карабин и пошёл через двор своей чуть сутулой походкой, не оглядываясь.

А Андрюшка ещё долго сидел, держа щётку в руке, хотя чистить было уже нечего. И все думал, что во что бы то ни стало, он должен дойти до Дома Потапова. Ведь он настоящий разведчик, и теперь от него зависит жизнь дяди Вани.

* * *

Из дома Марфы Андрюшка выскользнул за полночь. Карту Рудольфа он выучил ещё с вечера, до последней чёрточки, а после сжёг её в печурке, как тот велел. Идти предстояло через разбитые кварталы. В пустых коробках домов что-то то и дело осыпалось, поскрипывала на ветру жестянка, и Андрюшке всё мерещилось движение в чёрных проёмах окон.

Про комендантский час Андрюшка знал. Ночью немцам лучше было не попадаться: могли задержать, могли пристрелить на месте, а уж если запишут в лазутчики, тогда добра не жди. Виселицы у комендатуры Андрюшка видел, только вот теперь про них старался не вспоминать.

Страшно было так, что ноги наливались свинцом.

«Боишься — всё одно иди, — сказал он себе словами дяди Лёши, разведчика. — Только не спеши».

И Андрюшка шёл от стены к стене, от воронки к воронке, замирал и слушал ночь.

На полпути он чуть было не попался. Впереди, за углом, звякнуло железо, и паренёк юркнул за рухнувшую плиту. По улице, вполголоса переговариваясь, прошли двое немцев. Один тащил на горбу катушку, с которой сматывался провод, второй вёл рукой по этому проводу и светил под ноги прикрытым фонариком, дававшим одну