Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

вода спала до колен, еще через несколько шагов — уже до щиколоток, и впереди забрезжило. В потолке коридора чернел пролом, и через него виднелся серый ночной свет: там, наверху, была улица. Он потянулся: до края пролома оставалось всего ничего, ладони полторы, а роста не хватало. Андрюшка прыгал и тянулся, царапал пальцами кромку, и всякий раз пальцы соскальзывали. Бесполезно.

А потом он увидел у самой воды нечто темное, и его передёрнуло. Там, зацепившись за арматуру, полулежал мертвец в почерневшей одежде. Кожа с лица слезла. Андрюшка замер… все не решался сделать то, что задумал. Долго смотрел на него, а после сказал вслух, чтобы не так страшно было:

— Ты прости, дяденька. Мне очень надо.

Он подошел и стал тянуть мертвеца под пролом. Тащить его было и тяжело, и так жутко, что слёзы текли сами. Андрюшка вытирал их плечом и всё повторял:

— Прости, дяденька. Прости.

Он уложил его к стене под проломом. Ступил, как на ступеньку, оттолкнулся, и пальцы сразу ухватили кромку. Он подтянулся, помогая ногами, переполз животом через край и выбрался на улицу.

Ветер сразу пробрал мокрую одежду насквозь. Андрюшка натянул поглубже отцовский картуз, обхватил себя руками и побрёл вдоль улицы.

Куда идти, он теперь понимал плохо: под землёй все повороты перепутались, знакомых примет вокруг не находилось. Какая уж тут карта? Да ещё мокрая одежда стыла на ветру коробом.

В трёхэтажке, где уцелел один подъезд, он забрался по ступенькам, чтобы хоть как-то осмотреться, и поднялся в квартиру третьего этажа, к выбитой стене.

И тут в небо взлетела осветительная ракета.

Белый свет залил развалины, и в этом свете, кварталах в четырёх впереди, Андрюшка увидел тот дом. Дом Потапова. Дом поднимался над окрестными руинами выше всего, и спутать его нельзя было ни с чем.

Андрюшка сорвал с головы картуз и отчаянно замахал им в сторону дома. Он махал раз за разом, широко, изо всех сил, хоть и сам не знал, разглядит ли кто с такой дали мальчонку в развалинах, в тёмном окне. Но ведь его осветила ракета, на это он и надеялся. А потом ракета догорела, дом растворился в темноте, и Андрюшку качнуло, словно сама тьма толкнула в грудь чёрным пальцем.

Он сполз по стене на пол и заплакал.

— Я не дошёл до тебя, — шептал он, и слёзы катились по грязным щекам. — Я не могу больше. Я так замёрз. Я чуть-чуть посижу. Отдохну немножко, и пойду. Честное слово, пойду. Вот только отдышусь. Как же холодно…

В разбитой квартире с обвалившейся стеной нашлось скомканное, пахнущее гарью одеяло. Андрюшка с трудом замотался в него, свернулся калачиком в углу, и его сморило.

«Не спи, — сказал ему во сне дядя Лёша, разведчик. — Замёрз — не спи, это верная смерть. Вставай, малец. Вставай и иди».

«Сейчас, дядя Лёша, — ответил Андрюшка. — Сейчас встану».

Только тело его уже отказывалось слушаться. Глаза сами закрылись, и почему-то не было холода. Будто он разом исчез. Лишь обволакивающая темнота, темная и теплая…

Глава 7

Сколько прошло, Андрюшка не понял. Кто-то тряс и тряс его за плечо, и он с трудом разлепил глаза.

Над ним, опустившись на колено, склонился дядя Лёша. Только другой дядя Лёша. Снайпер Сотников.

— Это я понял, — улыбнулся Андрюшка, еле шевеля губами. — Ты мне снишься, дядя Лёша. Ты прости меня. Я не дошёл до вашего дома. А я сказать хотел, что вот… Дядя Ваня жив… в подвале под штабом. Его завтра…

— Потом. — Голос у Сотникова почему-то сел, хотя ведь во сне так не бывает, и он легонько встряхнул мальца. — Ты не спишь, Андрюшка. И ты дошёл почти. Считай, что дошёл. А ну, снимаем всё мокрое. Живо!

* * *

Саян нёс своё ночное дежурство обстоятельно: противотанковое ружье наготове, еще под рукой лежала его обычная трёхлинейка, а у глаз бинокль — к оптике он всё же приучался, хотя прежде всё говорил, что глазом оно привычнее. Немцы вешали над городом осветительные ракеты, и в их свете Саян неспешно, сектор за сектором, осматривал теперь развалины.

— Алексей, — вдруг позвал он. — Смотри!

Я взял у него бинокль. В стороне, в белом свете догоравшей ракеты, на площадке с выбитой стеной трёхэтажки стояла маленькая фигурка и махала, махала в нашу сторону чем-то тёмным. Кепкой?

— Малец, — сказал Саян. — Картузом машет. Навстречу дому.

— Андрейка! — Я быстро опустил бинокль.

Через минуту мы с Саяном уже пробирались по подземной трубе. Куда мог идти ночью, через весь город, двенадцатилетний мальчонка, я не знал. Но одно верно: просто так Андрюшка сюда бы не пошёл.

До трёхэтажки было меньше полукилометра, а добирались мы едва ли не сорок минут. Хоть и торопились, но никуда не денешься, приходилось в некоторых местах ползти. А когда пришли, я сразу понял, что это он. Андрюшка.

Нашли мы его на полу у окна, замотанного в намокшее одеяло. Губы у мальца посинели, лицо побелело, и спал он так, что добудиться я сразу не мог, тряс его и тряс.

А потом он открыл глаза, улыбнулся и сказал, что всё это сон, да ещё бормотал какие-то извинения.

И меж всем этим выложил главное. Ванька, Морячок наш, живой!

Остальное пока не поняли, занялись самим Андрюшкой. Стащили с него задубевшую одежонку и вытерли пацана чем пришлось, что нашли в шкафу. Я снял телогрейку и замотал мальца так, что торчали только нос и ноги. Андрюшка не плакал, только стучал зубами и всё спрашивал, как же мы его нашли.

А я прижимал его к себе и думал, что спас его отцовский картуз — и что вот он отогреется у нас в доме, и я обязательно ему это скажу.

* * *

Андрюшку я ещё вносил в наш дом, а новость уже выкрикнул с порога:

— Ванька живой. В плену. Малец от него весточку донёс.

— Живой⁈ — Леший подался ко мне. — Этого быть не может. Ты чего несёшь, Скрипач? Мы же сами видали! Гранатой его!.. — Он осёкся и договорил глухо: — Мы же его там бросили.

— Оглушило его. Взяли без памяти. Живой он…

— Вызволять надо, — пробурчал Леший.

Пьетро поднялся с нар и стоял молча, а по лицу его ходили желваки. Эти двое ушли тогда от ремонтного корпуса