Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Разрез на бедре лёг ниже на ладонь от границы черноты; оттуда пошло тоже, только жиже. Клетчатка расползалась под ножницами серой паклей, так что убирал я её кусками, пока не показалась ткань, которая кровит. Кровит — значит живая. А чем ещё мне было мерить? Другого честного признака в тот день не нашлось...

Рефлектором пекло в затылок, пот заливал очки, а Валя утирала мне лоб марлей. Мохов под маской то стонал, то обмякал опять. Молодые мои чужие пальцы к получасу свело от зажимов, отчего узел на сосуде я завязал со второго раза. Стыдно, доктор: тридцать лет за плечами, а руки как у студента.

— Доктор. — Петрович сказал это ровно, не отпуская крючка. — Плохой он стал.

Я поднял глаза от раны. Губы у Мохова сделались серые, с синевой по кайме, грудь ходила мелко-мелко, а когда я взял его за запястье, под пальцами не оказалось ничего. Пусто. Совсем? На шее пульс ещё был, ниточкой, отчего по спине у меня прошло знакомым холодком: сейчас всё и решится.

— Эфир убрать. Валя, совсем убрать, маску на стол. Ноги ему поднять и держать.

Она вцепилась в его щиколотки и держала, глядя на меня круглыми глазами, пока я вязал жгут. Строфантин стоял в лотке, две ампулы. Потянулся я за ним по старой памяти... Стоп. Куда, доктор? Сердце у него работает, только гнать ему нечего: за две недели из мужика вытекло что могло, а остальное мы слили в таз. Сердечное тут ни при чём. Ему надо налить.

— Флакон физраствора. Оба флакона.

Вену Петрович нашёл с первого раза: я ещё жгут не затянул как следует, а игла уже стояла. Тридцать один год, руки золотые. Пустили струёй, во весь просвет иглы, я добавил подкожно кордиамина с кофеином. Потом минут пять в операционной было слышно один рефлектор.

Потом на шее ниточка стала толще. Потом нащупалось и на запястье: плохонькое, частое, а всё-таки было.

— Ходит, — сказал Петрович во второй раз за день, и я услышал, как у него самого голос сел.

Дальше работали быстро: второго такого он бы уже не пережил. Я вымыл полости перекисью до розовой пены. Через оба разреза провёл полосу от старой перчатки, чтобы шло насквозь, заложил тампоны с крепкой солью и прикрыл. Зашивать не стал вовсе, хотя руки просили. Начали в первом часу, кончили в четвёртом.

Пенициллин Валя развела и уколола прямо на столе, а час записала. Стрептомицин пошёл следом, в здоровое бедро.

Класть его в общую мужскую я запретил. За родильной пустовала клетушка со старьём. Хлам вынесли, койку внесли, так что лёг он один, со своим тазом и своим корнцангом. Тесно и незаконно по любой инструкции. А кто их тут читает? Вот и я не читал...

Валю потом вырвало во дворе, после чего она долго извинялась, стоя ко мне спиной.

— Ты сегодня хорошо работала. Маску держала как надо и ноги подняла быстро.

— Я испугалась.

— Я тоже. Иди умойся и поешь, а через час придёшь его смотреть.

Петрович стоял в дверях и глядел на пустой стол, где Нюра уже мыла клеёнку. Халат он снял, а руки так и висели вдоль тела, красные от щётки, будто чужие. О чём он думал? Не спросишь...

К восьми вечера у Мохова стало тридцать девять и четыре, меньше утреннего. Радоваться было нечему, а меня всё-таки отпустило. Повязку я сменил сам, промыл через верхний разрез, после чего снизу пошло жидкое и мутное, без прежней серой густоты. В одиннадцатом часу Валя прибежала ко мне в кабинет, сияя:

— Виктор Ильич, он попросил пить! И помочился! Я записала, вот, полбанки почти!

Полбанки. Я стоял посреди кабинета в носках, с полотенцем на шее, разглядывая банку так, как в другой жизни изучал бы бланк хорошего анализа. Почки работают. Значит, налили не зря и до утра он дотянет. А дальше? Дальше видно будет...

За окном стрекотали кузнечики, в кочегарке гремели заслонкой. Сидел я у Мохова до полуночи, слушал, как он дышит, думал такое, от чего спать расхотелось вовсе.

Вчера — Гурин со своим швом. Сегодня — этот, с бедром, набитым до колена. Резали обоих в районе, причём чисто, к работе не придерёшься. А потом обоих возили сюда на перевязки, и делал их хороший фельдшер честными руками, одним и тем же корнцангом из лотка под мухами... Разве это невезение? Один раз сошёл бы за случай. Два подряд — уже заведённый порядок, который работает исправно, как мельница, а молоть будет дальше, покуда не переменят. Да и родильница, которую я вчера щупал руками, вымытыми в общем тазу.

От этой мысли делалось нехорошо. А кто её крутит? Я и кручу, вторые сутки как приехал...

Скрипнула дверь, вошёл Петрович — с чайником и двумя кружками, а сахар нёс сверху, на блюдце. Поставил всё на подоконник, налил, подвинул мне одну и сел, тяжело, по-стариковски.

Заварка вышла бледная, зато кипяток настоящий. Где он сахар-то раздобыл? От Петровича по-прежнему ничем не тянуло, так что заговаривать об этом я не стал ни сегодня, ни после.

— Он выкарабкается? — спросил Петрович, глядя на койку.

— Не знаю. Если завтра к вечеру температура пойдёт вниз и он станет мочиться, то да. Если нет — придётся открывать ещё, искать выше.

— Тридцать один год я перевязываю, доктор, — сказал он вдруг совсем другим голосом. — Тем корнцангом. Который один. Выходит, я их и...

— Вас так учили. И до вас так делали, и никто вам не показал иначе, потому что учить тут было некому. Это не ваша вина, Пётр Северьянович. Ваша была бы, если б вы завтра продолжили.

Он подержал кружку у губ и поставил, не отпив.

Сказать это я собирался Гурееву — в кабинете, на бумаге, с цифрами. Только Гуреева тут не было. Сидел напротив старик с чайником, вымывший руки щёткой оттого, что испугался за мужика из Полежаевки. Кому ещё?

— Мне тут нужно четыре вещи, — сказал я. — И ни одна из них дорого не стоит.

Он молчал и не мешал.

— Первое. Чтобы операционная была чистой по-настоящему. Прокладка к автоклаву и второй набор инструмента. И порядок, при котором гнойное с чистым не сходится нигде. Это я почти сам сделаю, мне нужна одна железка на восемь рублей.

Чай остывал. За стеной Мохов заворочался и застонал во сне, так что мы