Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

серная, она в больнице есть. Мазать будете всех, и того, кто чешется, и того, кто пока нет. Пять вечеров подряд, перед сном, всю кожу от шеи до пяток, кроме лица.

— Всех? И Нинку?

— Всех. Иначе через неделю начнёте сначала.

Дальше пошло бельё, за которое деревня и не любит докторов. Всё, что на кроватях и на людях, — в бак и кипятить, а после утюгом. Одеяло с подушками — на неделю в мешок и в сени, потому что без человека этот зверь столько не живёт.

Слушала она и вдруг села на лавку, как подрубленная.

— Пять вечеров... А стирку я когда?

— Какую стирку?

Вместо ответа она мотнула головой на окно. Во дворе, на верёвке между черёмухой и сараем, висели простыни. Много. И на угловой синел штамп нашей больницы.

Выйдя на крыльцо, я поглядел на них, отчего мне сделалось нехорошо совсем по-другому, чем ночью. Под кого мы это стелем?

Больничное бельё стирала санитарка. Дома, в корыте, руками, на которых сидела чесотка. А потом привозила обратно, чистое на вид, и мы стелили его под роженицу и под Мохова. Прачки в штате нет? Значит, стирает санитарка, у которой не хватило духу сказать «не положено»...

— За стирку платят?

— Чего? — Она вышла следом, вытирая ладони о подол. — Кто ж за это платит, доктор... Мне за санитарку шестьдесят два рубля идут да за Гришу пенсия на ребят, только там слёзы.

И правда, чем тут возмущаться? Одна кровать, четверо детей, мешки в сенях, добытые за то, что она носила на Гарь мою же стерильность в поллитровках.

— Мазь я принесу сегодня, — сказал я. — И бак под бельё найду в больнице, чтоб вы дома не корячились.

Она глянула на меня быстро и остро, снизу вверх:

— А после-то что со мной будет? Вы уж скажите сразу, я не из пугливых.

Вот тут бы мне и ответить. Только что я ей отвечу? Ответа в то утро у меня ещё не было. Было голое понимание: уволить её нельзя, оставить как есть тоже не выйдет, а середины между этим никакая инструкция не предусматривает.

— К вечеру скажу, — ответил я и пошёл в правление.

Правление стояло напротив клуба: длинный дом под шифером, у перил коза. В сенях трещал коммутатор, один телефон на четыре деревни, и девушка кричала в него про солому.

Председателя я нашёл в угловой комнате, над картой полей, придавленной чернильницей. Плотный, стриженный коротко, лет под пятьдесят, пиджак на спинке стула, рубаха потемнела на спине, хотя утро было холодное.

— Доктор! А я к тебе собирался: ты чего Мохова в район не отдал?

— Не довёз бы. Теперь выкарабкается.

— Ну гляди. Он у меня на пилораме, садись.

На свой стул он опустился тяжело, с выдохом. Лицо багровое до ушей, на скулах сеточка лопнувших сосудиков. Дышал он так, будто ему уже говорили, а он не поверил. Кто говорил — фельдшер?

— Голова по утрам болит, Семён Игнатьевич?

— С похмелья только. — Он усмехнулся. — Ты по делу или лечить меня пришёл?

— По делу. У меня в больнице нет прачки.

— И у меня в бригаде нет тракториста. Дальше?

Дальше я полез напролом, как всегда, когда не знаю здешних правил: нужна ставка, шестьдесят рублей, а человек есть, стирает задаром, в корыте.

Он выслушал и объяснил мне, как ребёнку.

— Больница твоя чья? Райздрава. Штат тебе кто утверждает? Райздрав. А я, доктор, колхоз: своя касса, свой фонд, и ставки прачки в нём нету и не было. Пообещать могу, а приедет ревизия — мне же руки и открутит.

За три дня меня второй раз отбило о стенку, которой я не видел: сперва бумага из района, теперь фонды. В моём веке я снял бы трубку и её бы не заметил. А тут куда звонить?

— Тогда подскажите. Мне результат нужен, а не форма: кто в селе стирает много?

Он поглядел на меня, будто впервые.

— Баня, — сказал он наконец. — При бане прачечная — котёл да бак, воды хоть залейся. Дрова мои. Там ставка есть, полставки, тридцать восемь рублей, а бабы оттуда бегут: работа мокрая, кому охота.

— Возьмите Анну Тимофеевну. И пусть при ней стирается больничное.

Он покатал карандаш.

— Нюрку, что ли? — Он заговорил ровно и скучно. — А Нюрку тебе зачем? Спирт тянет — так гони её, чего ты за неё...

За стеной всё кричали про солому.

Обида поднялась дурацкая, детская: я ловил ночью, подбирал слова, а это знают и в правлении, и у колодца...

— Давно знаете?

— Да с зимы. Шофёр наш возит, Никитин, у него язык на два аршина. Соловьёв знал и не лез, и правильно делал. Посадишь бабу — деревня вовек не простит, будешь сидеть тут один со своим градусником. А не посадишь — завтра всякий понесёт, чего плохо лежит.

— Не посажу. И брать она больше не будет.

— Это чем же ты её удержишь, совестью? Совесть детей не кормит, доктор, я насмотрелся.

— Тридцатью восемью рублями и баком с горячей водой.

Он засмеялся коротко и посерьёзнел.

— А мне это зачем?

Вот теперь разговор пошёл нормальный, потому что до сих пор я просил, а надо было предлагать. У него на ферме в Полежаевке сорок баб, до больницы девять километров грейдера, и приходят они, когда работать уже не могут. По вторникам я стану ездить туда сам, приём с утра в конторе. Что ещё я мог ему дать?

— По вторникам, — повторил он. — А лошадь чья?

— Ваша. Дед Гриша у меня один, и он мне нужен на участке.

Лапин крепко выразился насчёт того, что доктора нынче пошли с понятием, и придвинул чернильницу.

— Ставку дам. И бельё пусть у бани полощет, воды не жалко... И запомни, доктор: ты мне словами говорил, а слова к делу не подошьёшь. Ты бумагу напиши: санитарное состояние, стирка белья по домам недопустима, требую. Тогда я её подошью и сделаю, и с меня ревизия не спросит.

Я написал бумагу тут же, на подоконнике. Слово «требую» вывел с непривычным удовольствием. Про спирт там не было ни строчки, про Нюру тоже: стояло, что больнице нужна прачечная при бане с постоянной работницей. Схитрил? Схитрил.

Наказать её так и не вышло. Ни