Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Понимал я хорошо. Ручку взял не сразу, сперва вытер о халат мокрую ладонь. Я подписывал себе три года без второго врача и без права уехать... И ведь никто меня, между прочим, за язык не тянул. Дурак? Может, и дурак.

Перо цепляло бумагу и брызгало — казённое, с надломленным кончиком. Фамилию я вывел твёрдо, а дату он проставил сам.

— Вот и всё, — Гуреев промокнул подпись, и лист ушёл обратно в папку. — Теперь слушайте внимательно, дважды я этого не скажу. Делайте у себя что хотите. Мойтесь по-своему, потрошите тракторную мастерскую на резинки. Только тихо. Никаких бумаг мимо меня и ни слова про новшества в квартальном отчёте, потому что новшество в отчёте участковой больницы читается в райздраве как непорядок.

— А если у меня получится?

— Если получится, я узнаю по цифрам нагноений, и тогда мы с вами поговорим иначе. — Он придвинул блокнот и стал писать, крупно, врачебным почерком. — Держите. Ваших больных на рентген и в лабораторию берут вне очереди по этой записке. Направления не надо, скажете — от меня. Мне это ничего не стоит, а вам сбережёт месяц на каждом.

Бумажка ещё хранила тепло его руки, первое за три недели, что мне дали, ни разу не сказав «не положено».

У двери он тронул меня за плечо, коротко и неловко.

— И последнее. Когда почувствуете, что рука начала забывать, — приезжайте. Поставлю вторым к столу. Раз в месяц я выдержу.

Я спускался медленно, потому что ноги сделались чужими. Внизу катили каталку к машине, шофёр уже завёл мотор. Весь этот дом прекрасно обходился без меня. А Мохову в час дня будет менять повязку Валя, потому что больше некому.

Я пересёк двор вдоль забора, мимо длинного дощатого сарая с провисшей крышей. Под стеной его мокли ржавая кровать и ящики, распухшие от дождя. Богатое хозяйство, и барахло богатое... Куда они его девают?

Гриша ждал у чайной и успел там перезнакомиться со всеми.

— Ну? — Он подобрал вожжи. — Дали железку-то?

— Не дали.

— А? — Он повернулся здоровым ухом. — Не дали? Ну так и Соловьёв к ним ездил, и ему не давали. Он потом и мотаться перестал, а какой смысл, если всё одно откажут...

Кобыла пошла шагом, телега застучала по асфальту, а за околицей стало мягче. Записку Гуреева я перечитал ещё раз и убрал во внутренний карман, тот, который целый. Много ли она стоит? Смотря сколько раз я решусь ею воспользоваться.

— Свояк-то мой на складе ихнем работает, — сообщил Гриша ни с того ни с сего, когда мы выехали за переезд. — Кладовщиком. Он говорит, у них в сарае аппарат здоровенный стоит, рентген который. С зимы под брезентом. Новый им привезли, а этот списали и в сарай. Свояк ругается: место занимает, а трогать не велят.

Никакой такой мысли он в свои слова не вкладывал. Я сел прямее и переспросил, стараясь, чтобы вышло лениво:

— Списанный — это чей теперь?

— А ничей. Списанный — он и есть списанный, кто ж его возьмёт... А? Да гниёт, я говорю. Крыша там худая.

Дорога пошла под уклон, к речке. Прокладку я добуду в тракторной мастерской, тут думать нечего. А вот про сарай... Как бы это спросить у Аркадия Львовича, чтобы он смог ответить «берите» и при этом ничего мне не разрешить?

Участок был мой, подписанный. Обратно я ехал уже к себе.

Глава 7. Автоклав

Гайка не шла.

Ключ я выпросил у деда Гриши в конюшне — разводной, с разбитыми до люфта губками, — и он проворачивался по граням, как ложка в киселе. Костяшку ободрал о кирпич с первого рывка. Хорошее начало для человека, взявшегося чинить единственный на четыре деревни источник чистоты...

Дальше я не спешил. Куда торопиться? Сорву грани — останусь вовсе без штуцера, а тогда и чинить будет нечего.

Закуток за операционной был шириной в две вытянутые руки: кирпичная кладка с топкой под котлом да полка с биксами над головой. Из окошка под потолком падала косая полоса света. Пузо автоклава отсвечивало матово, белое поверх серого, а сбоку сидел манометр в латунной оправе. Под ним на резьбе слоями лежала та самая зелень. Давно ли она копится? Судя по толщине, с прошлого доктора, а то и с позапрошлого...

Резьбу я смочил керосином из лампы и сел на корточки ждать. Возьмётся за пять минут? Скорее уж за десять.

— Оно, конечно, можно и молотком, — сказали за спиной. — Постучать по гайке кругом, она и отпустит.

Пётр Северьянович занял дверь целиком и держался за косяк, потому что ему так удобнее было разговаривать. Со вчерашнего от него ещё несло, зато сегодня он побрился.

— Постучим, — согласился я. — Пусть керосин сперва сядет.

— Керосин. — Он хмыкнул в усы. — Мы тридцать лет тряпку подкладывали, и ничего. Намотаешь мокрую, она набухнет и держит.

— Держит она пар в комнате, Пётр Северьянович, а в котле нет. Оттого мы и парим биксы тёплым воздухом.

— Так ведь не помирал никто от нашего воздуха.

Ответить хотелось резко, потому что помирали, а знал он это лучше меня. Только кричать на человека, который тридцать один год тянул тут один, — последнее дело, да и что толку?

— Родильная горячка бывала? — спросил я, не разгибаясь.

Он помолчал дольше, чем нужно.

— Бывала.

— Вот и я про то.

Молоток лежал тут же, на кирпичах. Я пошёл по гайке кругом короткими злыми ударами, обходя грань за гранью, пока она не дрогнула. Потом двинулась — с хрустом, будто ей ломали корку.

Манометр свернулся целиком, вместе с трубкой, а после лёг на подоконник рядом с чьей-то геранью. Штуцер вышел следом. Что там под ним?

В гнезде сидело кольцо. Точнее, то, что от него осталось: чёрная корка, твёрдая, как ноготь, по краю рассыпающаяся в труху. Я выковырял её проволочкой на ладонь. Вот во что превращается резина, если варить её десять лет в пару... А глубже, на дне, сидели волокна — пакля, которую подматывали поверх, уже отчаявшись.

— Пакля, — показал я. — Красиво живём.

— Соловьёв подматывал. — Петрович нагнулся, поглядел без интереса. — Он