Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

мне отпустят по строке первой... Только на кого тут звереть? Женщина передо мной сидела честная, доброжелательная и совершенно бессильная, она бы мне это кольцо из своей сумки достала, лежи оно там.

— Пишите на январь, — сказал я. — Три.

— Вот и умница. — Роза Ивановна достала бланк, папиросно-тонкий, в два слоя с копиркой, и стала писать карандашом, чтобы после обвести чернилами. — Наименование... «Кольцо резиновое уплотнительное»... Ох, а по какой же графе мне вас пустить? По медицинскому оборудованию не пройдёт, там номенклатура. Это же резина техническая, Виктор Ильич, она и не наша вовсе, она идёт по снабжению совсем другому.

— А по какому?

— По хозяйственному, обыкновенному. Такие вещи в колхозе горстями лежат, у них свой снабженец и свои фонды, а что валяется в мастерской, райздраву знать не положено. — Она обвела чернилами последнее слово. — Порядок дурацкий, я вам как женщина говорю, а не как учётчица. Только придумала его не я, и ломать не мне, у меня до пенсии два года.

Я записал это себе крупными буквами, как записывают адрес. Ай да Роза Ивановна... За полчаса она втолковала мне то, чего я не понял за три недели. Разве мне отказывают из жадности? У порядка нет для моей резинки графы, вот и всё, а в чужой двери разведут руками, хоть бейся головой о косяк.

— Распишитесь вот тут, что заявка принята. — Тетрадь в клеёнке легла передо мной. — И тут число.

Я расписался за три кольца, которых не будет до января... Много ли стоит такая подпись? Зато почерк вышел твёрдый.

Со стула она поднималась опять в два приёма, так что тонометр я принёс раньше, чем она успела возразить. Что услышу? Да всё было написано на ней снаружи, от крыльца до щиколоток над ремешком.

— Сто восемьдесят на сто. Голова по утрам болит? Затылком?

— Так у всех болит...

— У всех от того же и болит. Сердце ваше круглые сутки гонит кровь против ветра, оттого и устаёт, а после бывает удар. Дойдите до терапевта на этой неделе, таблетки копеечные.

— Дойду. — Она комкала тесёмку портфеля. — Вы, Виктор Ильич, не по годам разговариваете.

Шофёр помог ей влезть в кабину молоковоза, портфель поехал следом, а вместе с ним уехал от меня официальный путь целиком, до последней строчки. Ждать теперь января? Нет уж. Зато остался адрес. Деда Гришу я перехватил, пока он не распряг.

Мастерские стояли за околицей, у силосных ям. Вёз он меня туда молча, чем удивил больше всего.

— Я тут постою, кобыла станков не любит, — объявил он, натягивая вожжи. — А? Не любит, говорю. Иди, Кузьму спроси.

Двор был вытоптан до чёрного блеска, в лужах радужно расплывалось, а рядом с разутым трактором темнела смотровая яма под горбылём. Пахло соляркой и калёным железом. За распахнутыми воротами оказалось полутемно и просторно: верстак вдоль стены, ящики с болтами, а в дальнем углу токарный станок с ремённой передачей. У наждака парнишка лет семнадцати точил зубило.

— Кузьму где найти?

Парнишка мотнул головой вглубь, откуда из-за станка и вышел мужик. Первой я разглядел походку: шёл он мелко, приставляя ногу к ноге, корпус нёс перекошенным влево, а правой ладонью подпирал поясницу, как носят на сносях живот. И голову держал отдельно от плеч, будто её нельзя тряхнуть.

Годы в приёмном покое отучили меня глядеть на человека без разбора. Да и как тут не прочесть?

— Ну я Кузьма. — Он встал в трёх шагах, потому что поворачиваться ему было дорого. — А ты доктор новый? Мне бабы говорили.

— Виктор Ильич. — Я сунул бумажку обратно в карман. — Когда схватило?

Он крепко выразился в адрес мироздания вообще.

— В понедельник. Поддон снимал, он на весу пошёл, я подхватил, и как вступило... Третий день на печи, баба гусиным салом мажет да собачьим поясом обвязывает. Утром приполз, потому что уборочная, а сеялку кроме меня никто не соберёт.

— Собачий пояс — вещь, — сказал я. — А в больницу чего не пришёл?

— А чего мне там? — Он усмехнулся в бороду половиной лица. — Соловьёв мне такое же порошками лечил. Пять дён порошки, а прошло само.

— Может, и само пройдёт. А может, у тебя камень в почке пошёл, и тогда порошки твои — как об стену горох. Ложись на верстак.

Он поглядел на ключи и стружку, разложенные по доскам, отчего мне стало ясно: этот скорее умрёт стоя, чем при подручном ляжет животом на стол. Гордость? Скорее уж привычка держать лицо перед своими...

— Стружку смахни и телогрейку постели, — велел я парнишке. — А после в больницу, найди Валю: доктор велел выездную сумку и новокаин. Бегом.

Ложился Кузьма долго и с приговором, а на середине дела всё-таки крякнул. Рубаху задрал сам.

Поясница у него была бледная, домашняя, с красной полосой от пояса, а справа вдоль хребта стоял валом жгут — от лопаточного угла и вниз. Слева мягко, справа доска. Я положил ладонь плашмя, чтобы он привык к чужой руке.

— Дышать не забывай. Мочился сегодня? Цветом какая?

— Да обыкновенная, доктор, — фыркнул он. — Пиво пивом.

— Знобило? Ночью потел?

— Нет.

Ребро ладони я поставил ему на бок и стукнул сверху кулаком, несильно. Он даже не дёрнулся, с другой стороны вышло то же... Почки, стало быть, живы. А что тогда?

— Ногу подниму, а ты говори, где отдаёт.

Я поднял её прямой, придерживая под пяткой: пошла свободно, выше половины, в икру ничего не стрельнуло, пальцами он шевелил всеми, стало быть, и корешок цел. По-хорошему сюда бы снимок. Только где его взять? Рентген у нас один на район, да и тот лежит под брезентом в чужом сарае...

— Слушай сюда. Ни камня у тебя, ни ущемления. Мышцу свело судорогой, и держит она тебя, как хомут. Ты её бережёшь, оттого она и не отпускает. Змея свой хвост кусает.

— И чего? — Он говорил в верстак, потому что головы не поворачивал. — Само отойдёт?

— Я тебе её сейчас уговорю.

Валю я услышал во дворе раньше, чем увидел: она пререкалась с дедом Гришей. Прибежала запыхавшаяся, с полосой сажи на щеке, сумку принесла правильную, вот только шприц лежал в биксе из недопаренных. Чем же тут работать? Значит, кипятить. Спиртовку и лоток