Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Тут он положил карандаш и заговорил медленнее, отчего мне сразу стало ясно — вот на этой строке и будет главный отказ.

— Пенициллин делится по району на развёрнутые койки. У вас по бумаге пятьдесят, а развёрнуто тридцать две, и лимит вы получаете на тридцать две. Прибавить вам я могу только у кого-нибудь отняв, потому что мешок с пенициллином в области один и он не растёт. Да и незачем вкладываться в дом девятьсот третьего года: укрупнение всё равно идёт, часть участковых через год-другой сведут в номерные больницы, линия такая по области. Так вот.

— И договорю уж прямо, чтобы вы не ездили ко мне с этим списком каждый месяц. У меня одиннадцать учреждений, коллега. Ваше — двенадцатое по счёту и последнее по значению. Я говорю это не чтобы вас обидеть, а чтобы вы понимали, из какой очереди я буду доставать вам пенициллин. Впереди вас районная хирургия и роддом. Это арифметика. Мне она тоже не нравится.

Спорить с арифметикой глупо, потому что она права. Только у арифметики нет запаха. У меня в перевязочной он был, и в носу у меня стояло бедро Мохова, вскрытое до фасции. Как это сложить в койко-дни?

— За три недели у меня разошлись два шва, — сказал я. — Оба у людей, которых резали чистыми руками в грязной комнате. Мохов пролежит у меня три недели вместо восьми дней. Три недели койки, перевязки, ваш же пенициллин. Аркадий Львович, это дороже восьми рублей. Восемь рублей за резинку — и я вам верну эти койко-дни в первый же месяц.

Гуреев слушал, подперев щёку кулаком, и ни разу меня не перебил. А когда я договорил, встал, прошёл к окну и постоял там, глядя во двор... Дослушал ли? По спине не разберёшь.

— Что вы сегодня видели в коридоре? — спросил он оттуда.

— Автоклавную видел. Пар нормальный, биксы датированы.

— И вам захотелось.

— Захотелось.

Он вернулся к столу и оперся о спинку стула. Я снова увидел его локти, обваренные щёткой.

— Я сегодня делал резекцию желудка. Три часа. — Гуреев произнёс это буднично. — Я оперирую раз в месяц. Не потому, что мне некому поручить, у меня двое ординаторов и заведующий отделением, а потому, что рука забывает быстрее, чем голова. Год не постоишь — и ты уже не хирург, ты человек с дипломом хирурга... Вот к этому я и веду, Виктор Ильич.

Он назвал меня по имени-отчеству впервые. Я насторожился раньше, чем сообразил зачем. С чего бы вдруг?

— Прокладку я вам не дам, взять её мне негде. Дам другое. С первого октября у меня освобождается ставка ординатора в хирургическом отделении. Комната в доме за больницей, восемьдесят рублей до аттестации. Операционная — вон она, за той стеной. Стол каждый день, наркозная сестра. Кровь из района привозят за двадцать минут. Через три года вы оперирующий хирург с категорией. А сегодня вы мальчик, который вскрывает флегмоны при керосиновой лампе и пишет бумаги председателю колхоза.

В горле у меня сделалось сухо, и я потянулся было к графину, но удержался.

— Распределение, — выговорил я.

— Распределение переоформляется в райздраве за неделю, если главный врач района просит. Главный врач района просит. — Гуреев наконец сел и придвинул к себе чистый бланк. — Вам двадцать четыре года, коллега. Вам там не место. Вы хирург.

Соглашаться хотелось так, что заломило под ложечкой.

Я ведь стоял у стола тридцать лет, и руки знали всё. А достались мне чужие — длинные, с необученными пальцами, которые на третьем узле начинают путаться. Шов я вижу раньше, чем беру иглу, и всё равно кладу его криво, как студент. Год у нормального стола — и эти пальцы выучились бы... А где мне их учить теперь? На флегмоне раз в две недели, при лампе, с фельдшером, который дышит на меня вчерашним?

До графина я всё-таки дотянулся, налил и выпил, чтобы выгадать себе несколько секунд.

Во дворе засмеялись, потом свистнула машина. У нас в этот час только и слышно, как хлопает дверь в кочегарке... Разве это жизнь для хирурга?

— Кто в Волчьих Бродах будет принимать роды сегодня ночью? — спросил я.

Гуреев поднял на меня глаза от бланка.

— Акушерка у вас есть. Ерохина, старая гвардия, я её знаю двадцать лет.

— Ей шестьдесят семь, и она одна на четыре деревни. В первую же мою ночь было поперечное положение с выпавшей ручкой, и мы еле вытащили бабу вдвоём: там требовались две пары рук сразу... Фельдшер мой к десяти вечера не годится ни на что, а медсестре девятнадцать лет, и она белеет от вида крови.

— Пришлют другого врача.

— Когда?

Он не ответил, только повертел карандаш и положил обратно. Мне и этого хватило — распределение будет летом, да и то надо, чтобы нашёлся охотник ехать в дом девятьсот третьего года. А до лета кто?

— То-то и оно, — сказал я. — Значит, с октября врача там нет вовсе. А Мохов с дренажом, а дед со своей грыжей, которую он тридцать лет носит... Я не благородный, Аркадий Львович. Я знаю, что делается с участком, где полгода некому принять.

Гуреев молчал и разглядывал бланк.

— Мне не нужна ординатура, — договорил я. — Мне нужна прокладка к автоклаву и пенициллин. Остальное я сделаю сам.

Гуреев дёрнул щекой, будто у него заныл зуб, и отодвинул бланк на середину стола.

— Жалко, — сказал он. — Жалость я в себе давно вывел как вредную для дела, а тут вот... Ладно. Где вы научились так разговаривать? На шестом курсе про койко-дни не рассуждают, там просят автоклав и обижаются.

— В реферативном журнале прочёл, — ответил я, и вышло это глупо, потому что он хмыкнул и переспрашивать не стал.

Из папки он вынул лист, отпечатанный на машинке, с пустым местом под фамилию. Отпечатали его загодя, на всех сразу, и мне стало смешно: он вёл меня к этому листу через операционную и через комнату в доме за больницей, а лист всё это время лежал в папке. Он что же, обоих ответов ждал?..

— Тогда подписывайте. Врачебный участок, четыре деревни, три тысячи четыреста человек. Всё, что там случится, будет