Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

— Виктор Ильич, а это... а как же тут? Тут же грязно.

— Грязно. Поэтому кипяти как следует, а руки мой вон под тем краном, с мылом, до локтя. Поле обработаю сам.

Пока вода в лотке доходила, я расспрашивал Кузьму про сеялку, отчего злая струна у него в спине понемногу слабла: за своей сеялкой он забывал держать оборону. Потом набрал новокаин и показал Вале флакон.

— Читай вслух, что написано. Всегда читай вслух, даже когда уверена.

— Новокаин, полпроцента... А вы куда колоть будете?

— Вдоль хребта, сбоку, в самую мышцу. Смотри и запоминай, на будущей неделе делать станешь ты.

Блокаду я поставил с двух точек вдоль остистых отростков — иглой до кости и чуть назад, потянув поршень перед каждым вводом. На первом уколе Кузьма крепко выразился в потолок, на втором смолчал.

— Лежи теперь и ничего не делай. С четверть часа.

Он полежал, поворчал, а после стал слезать с верстака боком, держась за тиски. Постоял. И разогнулся.

— Ты гляди... — Плечи он повёл осторожно, потом глубже. — Отпустило. Доктор, а чего ты мне вкатил?

— Новокаин. Мышцу обманули, она и разжалась. Дальше слушай, это укола важнее. На печь не ложись.

— Как не ложись? Спину греть надо.

— Грей на здоровье, а лежать пластом не смей, оттого она и держит. Ходи по двору каждый час, тяжёлого неделю не подымай. А стрельнёт в ногу или ступня занемеет — бросай всё и ко мне.

Бумажку с бубликом он развернул одной рукой, поднёс к свету и хмыкнул.

— Резину тебе нельзя, она в пару за месяц сопреет, ты её раз уже выкинул. Паронит нужен, от головки блока, лист у меня есть.

— А выдержит?

— Он и не такое держит. — К станку Кузьма шёл уже ровно. — Вырублю два. И медное кольцо выточу, на всякий: медь мягкая, сядет по резьбе и не потечёт.

Патрон взвыл, ремень под потолком заходил ходуном, от резца потянулась стружка, тонкая и синяя. Мерил Кузьма штангенциркулем — тем самым, о котором я утром мечтал над спичкой...

— На Гарь ездил в феврале, к лесопункту, мотор перебирал, — сообщил он между делом. — Порядки там известные... Ну, это я к слову.

Кольца легли мне в ладонь ещё тёплыми. Восемь рублей? Да ни копейки.

— Сколько с меня?

— Ты сдурел? — Он вытер руки ветошью. — Поставишь, и квиты.

— Спирта не дам, — предупредил я сразу. — Он у меня считанный, на операции идёт.

— Да я тебе разве про спирт говорил?

Поллитровку я взял в сельпо и оставил у него на верстаке, придавив ключом, чтоб не спорил. Дожил: хирург покупает водку среди рабочего дня и считает день удачным...

Кочегар растопил после обеда. Кольцо село как влитое, гайку я дотянул через ветошь, после чего над манометром мы встали втроём, как над роженицей. Дойдёт ли стрелка? Дрогнула, поползла, дошла — и осталась стоять. Под крышкой засвистело.

— Виктор Ильич, а он свистит!

— Он и должен, Валя. Клапан лишнее сбрасывает, а раз завелось лишнее, значит, там наконец-то настоящий пар.

Бикс через сорок минут жёг ладонь по-честному, а Валя вывела на нём мелом дату — старательно, как в тетради. Петрович потянулся пощупать рукой, которой держался за косяк. Я перехватил его запястье в воздухе.

— Мыть, Пётр Северьянович.

— Оно, конечно... — Он поглядел на свою ладонь с искренним недоумением, будто она была чужая. — Да я ж только сверху гляну.

Вот тут до меня и дошло, что железка была лёгкой частью. Кольцо мне выточили за полчаса, а руки этих людей? С ними возиться и возиться... Ничего. Со среды и начнём.

Глава 8. Порядок

Стол упёрся ножкой в щель между половиц и завизжал на весь коридор.

Толкал я его один: в половине седьмого тут не найдёшь никого, кроме кочегара, а будить Валю ради мебели совестно. Тяжёлый ли? Довоенный, с чугунными лапами, по крашеным доскам шёл как по песку... Зато стало видно, сколько лет он простоял на месте: под лапами остались четыре светлых пятна невыгоревшей краски.

Куда его? К окну, торцом. Тогда свет ляжет с левой руки, а от двери до клеёнки получится проход, чтобы идти, никого не задевая локтем.

Тридцать лет здесь ходили иначе. В перевязочной стоял шкаф с историями болезни, стул с чьим-то ватником на спинке, а посреди комнаты — вот эта клеёнка, к которой подступались со всех сторон разом. Сюда заходили покурить у форточки, тут же обедали, тут же клали гнойное бедро. Комната была общая. Чему тут удивляться, если общими у них были и тазы, и руки?

Шкаф я выволок враскачку, ободрав ему угол о косяк, ватник унёс в тамбур вместе с вешалкой, а стул оставил один — для больного, у самой двери, чтобы человек садился и дальше не шёл.

Оставалось самое важное. Дорого ли оно стоило? Дешевле всего на свете... Два эмалированных таза встали на табурет у входа, банка со щётками — рядом, а мыло я разрезал ножом на бруски, чтобы никто не тянулся к общему обмылку мокрой рукой. Полотенца с вечера прогладил утюгом сам, потому что здесь их отродясь не гладили. Сушили у кочегарки, где сажа.

— Виктор Ильич?..

Валя стояла в дверях в пальто внакидку, с косынкой в кулаке. На пустую комнату она смотрела так, будто у неё из-под ног унесли пол.

— Заходи. Только руки сперва.

— А... а шкаф? Там же истории, они всегда там...

— В коридоре они будут стоять, у сестринской. Валя, бумага чистой не бывает. Её лапают все, кому не лень, а лежит она в двух шагах от раны.

Кивнула она осторожно, на всякий случай, лишь бы не спорить, после чего полезла в карман за косынкой.

Петрович явился к восьми, побритый со вчерашнего. Встал он в дверях ровно там же, где Валя, только глядел на тазы.

— Оно, конечно, тазы. — Он тронул один пальцем, послушал звук. — Стирать в них хорошо.

— Руки в них будут мыть, Пётр Северьянович. Вымойте, как вы всегда моете, а я погляжу.

Мыл он честно, как понимал это дело: сунул ладони под кран, потёр, а после вытер о полу халата — движением, которого сам за собой лет