Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Я забрал молоток и вышел, чувствуя спиной, как она ждёт моего последнего слова. Дождётся? Не сегодня...

Петрович нашёлся в дровянике, где сидел на чурбаке и курил в кулак, разложив рядом поленья крест-накрест, будто собирался их сейчас пилить.

— Пётр Северьянович. Вы вчера сказали — родильная горячка бывала. Когда последний раз?

Папироса у него дошла до пальцев, отчего он бросил её и придавил сапогом.

— Оно, конечно, давно... Зимой пятьдесят четвёртого.

— Сколько?

— Три за месяц. — Он смотрел в поленницу. — Врача тогда не было вовсе, Тимохин в район уехал в январе и не вернулся. Она одна тут была, доктор. Одна на всю больницу, и рожали в ту зиму густо.

— А в мужской кто лежал?

Петрович помолчал, потому что понял, куда я веду, раньше, чем я договорил.

— Ефим лежал. С Гари привезли, ногу пилой распустил до кости, там у них на лесопункте это дело обычное. Нога шла чёрным, а держали его до весны. — Он поднял на меня совершенно трезвые глаза. — Она с той зимы руки в двух водах моет. Сама, безо всяких приказов. И не говорит про то. И ты не поминай.

Не поминать было нельзя. Чего стоит правда, которая лежит у меня в кармане? Ровным счётом ничего, покуда её не приняла она.

Клавдия Матвеевна перестилала вторую койку. Простыня ложилась у неё ровно с первого взмаха. Тысячу зим подряд эти руки делали ту же самую работу.

— Зима пятьдесят четвёртого, — сказал я от двери.

Простыня повисла у неё в руках. Она не обернулась. Стала расправлять угол, которого не было.

— Трое за месяц. Врача не было, вы одна на весь дом... И в мужской лежал Ефим с распущенной ногой, и вы к нему заходили, потому что кроме вас некому. Оттуда сюда и переехало. На руках, на тазу, на переднике. Не на вас одной бы переехало, Клавдия Матвеевна, — на любых руках, хоть на моих.

— Их четверо было, — сказала она в простыню. — Не трое. Четвёртая с Малого Скита, Петька её не помнит, её домой увезли, там и померла... Ты откуда знаешь, что оттуда?

Вот тут я и полез в свою обычную яму. В журнале читал? В переводной статье? Врать ей я не смог совсем, потому что она смотрела на меня в упор, будто на градусник.

— Оно живое, — сказал я. — Мелкое, глазом не увидишь, вроде того зверя, что у Ванюшки под кожей от чесотки сидит. С гнилой ноги оно на руках переходит куда угодно, а в свежей ране родильницы ему теплее всего. Вымыл руки со щёткой — снял. Не вымыл — принёс.

Она села на койку, которую только что застелила, положила ладони на колени и стала разглядывать их с обеих сторон. Руки у неё были коричневые, с широкими ногтями.

— Мыть где.

— В перевязочной таз. И тут поставлю второй, чтобы вам не бегать.

Мыла она долго, злее, чем требовалось, гоняя щётку до локтя. Я дождался, пока она сполоснёт.

— Ещё раз.

Она глянула на меня снизу — и вымыла ещё раз, молча, а после вытерла руки поданным полотенцем.

— В родильную ты один не войдёшь. Хоть в халате, хоть в трёх. Меня позовёшь. — Ключи она перебрала на поясе, отцепила один. — Нашатырный у меня в шкафу, четыре склянки. Бери весь.

Я унёс склянки в перевязочную сам, а после обеда у меня стояли гнойные. Первым по списку шёл Мохов.

Привёл его Петрович под руку, хотя вёл скорее для порядка: мужик шёл сам, приволакивая правую ногу, в больничных подштанниках и накинутом пиджаке. Похудел он за две недели страшно, скулы вышли наружу, зато глаза сделались человеческие.

— Виктор Ильич, я это... домой бы, — начал он с порога, потому что готовил эту речь, судя по всему, со вчерашнего. — У меня картошка не копана, баба одна. Я и дома мазаться могу, чего тут лежать.

— Ночью ломало?

— Не... В воскресенье последний раз потрясло чуток, и всё.

— Ел?

— Ем. Много ем, — сказал он даже с обидой. — Хлеба просил, не дают, кашей пичкают.

Я смотрел ему на ногу и на то, как он на неё встал. Лицо меня не занимало. Берёг ли он её? Нисколько: опирался на всю ступню, коленом не подламывался. Повязка на бедре сидела сухая, ни одного проступившего пятна. Под ложечкой у меня отпустило раньше, чем я успел себе это разрешить.

Валя вымыла руки первой, со щёткой, проговаривая себе под нос каждый палец: я велел ей говорить вслух, чтобы не сбивалась. Бикс вскрыли тот, что она пометила мелом вчера. Марля внутри лежала сухая, слежавшаяся ровными слоями. Старую повязку она снимала пинцетом и клала сразу в таз с раствором, минуя подоконник, на который тут сваливали всё подряд.

— Не отдирай. Присохло — лей, пока само не отойдёт. Нам грануляцию рвать нельзя, она у него молодая.

— А это... а это оно и есть? — Валя нагнулась ближе, забыв испугаться. — Розовое такое, зёрнышками?

— Оно самое. Мясо новое растёт. Пока оно розовое и мелкое — рана живая, всё идёт как надо. Станет серым и вялым — зови меня хоть ночью.

Рана в паху затянулась почти до полосы, из нижней шло чуть-чуть и светлое, без прежней густоты. Я подтянул корнцангом полоску из перчатки и обрезал, раз канал за ней сомкнулся: держать резину дольше нужного — значит самому себе делать свищ.

— Тампоны с солью отменяем. Промыть, полоску сменить, сухая повязка.

— Доктор, а чего это у вас всё переставлено? Я вчера тут лежал, шкаф стоял.

— Порядок навожу.

— А-а. — Он подумал. — Порядок — это хорошо. У нас в Полежаевке на ферме тоже наводили, по весне.

Валя фыркнула в маску, тут же сделав строгое лицо. Нижнюю повязку я дал класть ей самой, а сам держал руки на весу и лез только голосом: марлю разворачивай на всю, не комкай, узел веди вбок, чтоб он не сидел на ране. С третьей попытки у неё вышло.

— Всё. Обувайся, пойдём.

— Куда?! — Мохов дёрнулся так, что стул под ним поехал. — Мне лежать велено!

— В районе тебя резали, а выхаживаю тут я. Кровь у лежачего стоит, как вода