Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Я вышел на крыльцо остыть.

У перил, спиной ко мне, стоял человек в пиджаке и разглядывал кочегарку. Откуда он взялся? Приехал, надо думать, вместе с газиком, а я его за целый день не приметил вовсе... Вот тебе и глаз, вот тебе и целая жизнь в приёмном покое.

— Тесля, Ким Гаврилович. Партком колхоза. — Он обернулся сам и первым протянул руку. — Пойдёмте пройдёмся, Виктор Ильич. Тут пять минут ходу, а разговора на десять.

Шли мы вдоль больничного забора, к дровянику и обратно, потому что дальше по улице в этот час гнали стадо. Пыль стояла до плетней, розовая от заката, и бабы стучали в ней хворостиной по коровьим бокам. От клуба доносило движок — налаживали кино.

Лет ему было под сорок, ходил он ровно, руки держал за спиной. Одышки нет, шаг лёгкий, а рубашка в такую жару застёгнута под горло — этот себя бережёт и любит порядок в мелочах. Что ему от меня надо?

— Кочегар мой, — сказал Тесля. — Больница ваша, а топит её колхозный человек, и дрова колхозные. Ему в среду за перерасход выговорили, он и написал. Дурак, но дурак понятный.

— Я его не заставлял.

— Разумеется, не заставляли. Он бы и сам не написал, если бы ему не пригрозили. — Пачку папирос он достал и стал вертеть в пальцах, так и не закурив. — Вашу объяснительную мне Роза Ивановна пересказала во дворе, в трёх словах. Хотите, повторю, что я услышал? Тут все до вас работали неправильно, вы один правильно и продолжать намерены, что бы там район ни решил.

— Так это и есть правда.

— Правда. — Он остановился и глянул на меня скорее с любопытством, чем свысока. — Вы правы, Виктор Ильич. Целиком, по всем трём пунктам. Только напишите это по-другому.

Стадо прошло, пыль осела, за огородами хлопнула калитка. Я долго молчал, потому что впервые за месяц мне сказали такое, чего я не понял вовсе...

— Как — по-другому?

— Теми же словами о том же деле, но так, чтобы бумагу можно было подшить. — Тесля вернул папиросы в карман, будто решил, что курить всё-таки не станет. — Смотрите. Вашу объяснительную повезут в район и положат на стол человеку, у которого таких бумаг за неделю сорок. Он не врач, в вашу марлю глядеть ему некогда, а забота у него одна: принимать меры или не принимать. Вы ему дали выбор?

— Я ему дал факты.

— Вы ему написали, что не намерены подчиняться. После такого он обязан принять меры, иначе меры примут к нему. — Тесля пожал плечами почти виновато. — Вы, простите, сами себя заперли. И его заперли заодно.

Тут мне бы вспыхнуть, а внутри вместо злости сделалось пусто и внимательно. Сколько раз за месяц я лез напролом? Ключ от шкафа, фонды, Гуреев, теперь вот это... И каждый раз меня било сбоку, откуда я и не ждал. По медицине-то попасть в меня трудно.

— А как надо?

— Надо оставить ему дверь, — сказал Тесля. — Вместо «я ввёл и отменять не буду» пишите «прошу утвердить». Про то, как у вас гноилось до августа, вычеркните вовсе, оставьте, что в августе гноя нет. За перерасход не оправдывайтесь, а ходатайствуйте о норме, раз старая мала. И ни слова о том, кто виноват. Виноватых в бумаге быть не должно, Виктор Ильич, там должны стоять мероприятия.

Слово «мероприятия» он произнёс с той же спокойной точностью, с какой хирург говорит «дренаж».

— Это не хитрость?

— Это язык. — Он двинулся дальше, и я пошёл рядом. — Вы ведь бабке в приёмной говорите про кишку, которая лопнет, а про перитонит молчите. Почему? Чтобы поняла. Вот и с районом извольте на их языке. Факты останутся ваши, до последней цифры, вы только слова переставите.

У меня будто вправили сустав: что-то стало на место с отчётливым щелчком.

— Ким Гаврилович, а вам это зачем?

— Мне не нужно письмо из моего колхоза в район. — Сказано это было спокойно, как про погоду. — И больница мне нужна работающая: моих людей возить в Заозёрск не на чем. Своего интереса я не прячу, так проще. Бумагу перепишете сегодня, она уедет в семь утра.

Я зажёг лампу в кабинете в десятом часу, когда больница улеглась и слышно стало, как в мужской палате кашляет Мохов. Спать? Какое там...

Первый лист испортил сразу. Писал я всё то же давешнее, и к середине фразы всякий раз вылезало моё «до меня тут» и моё «не намерен», после чего лист уходил в сторону. На третьем я отложил ручку и стал думать про того человека в районе, у которого сорок бумаг за неделю. Чего он хочет? Чтобы к его столу больше не возвращались, вот чего...

Дальше пошло легче.

Про спирт вышло так: расход августа связан с введённой в больнице обработкой рук и операционного поля, а гнойных осложнений за тот же месяц в стационаре не зарегистрировано. Ни упрёка, ни единой прежней истории. Внизу ходатайство — утвердить норму в четыреста граммов на месяц, старая считана без учёта хирургической работы участка.

Про перевязочную получилось смешнее всего. Днём-то я писал, что фельдшер входит вымытым, как всякий. Теперь легло иначе: «перевязочный кабинет закреплён приказом по больнице за медицинской сестрой Симаковой, на неё возложена ответственность за режим и учёт стерильного материала». А про то, кого туда не пускают, ни слова. Приказ я тут же и написал, отдельным листком, задним числом от понедельника. Дрогнула рука? Один раз дрогнула...

Дрова заняли две строки — повторная стерилизация перевязочного материала и ходатайство перед правлением о лимите.

Я перечитал всё это дважды. Мерзко ли мне было? Ничуть, что удивило меня больше всего прочего. Цифры стояли те же самые, нигде я не соврал ни на грамм. Бумага из обвинительной сделалась деловой, будто её перевели с языка на язык и ничего не потеряли по дороге.

В коридоре скрипнула половица — Клавдия Матвеевна шла к родильной со свечой. Поглядела на мою полосу света под дверью, а говорить ничего не стала.

Роза Ивановна вышла ко мне в халате поверх ночной рубашки, с косой на ночь. И я всё-таки отметил, что отёков на щиколотках у неё к вечеру прибавилось. Листки она читала у окна, где лампа ближе, — долго, шевеля губами.

—