Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Я нарезал марлю заранее, белыми квадратами. Один смочил спиртом, взял корнцангом и провёл фельдшеру по подушечкам и под ногтями.

— Гляньте.

Марля вышла серой, с рыжеватым по краю, будто её протащили по столу. Петрович держал её перед собой, отставив руку, потому что вблизи он видел плохо.

— Ну... руки рабочие. У всякого так.

— У всякого. Теперь моё.

Я взял щётку из банки, намылил и пошёл от кончиков пальцев вверх, до середины предплечья: каждый палец со всех сторон, потом ногтевые ложа, потом всё заново. Долго ли? Дольше, чем тут привыкли... Тёплая вода в баке кончилась на середине, так что домывался я холодной и шипел про себя нехорошее.

Второй квадрат достался Вале.

— Три мне руки. Крепко.

Она затёрла, зажмурившись. Квадрат подняла на свет. Белый.

Обе я положил на подоконник рядом, придавив пузырьком, чтоб не сдуло. Говорить тут нечего: глаз работает быстрее любых моих слов, а спорить с подоконником Петрович не станет.

— Пять минут, — сказал он наконец. — Это ж я, доктор, пять минут буду мыться перед каждой бабкиной болячкой?

— Перед каждой раной. Болячки принимайте в приёмном, туда я вас не гоню.

Я выдавал правила по одному, привязывая каждое к делу. Халат для перевязочной висит на гвозде за дверью, здесь надевается, здесь и остаётся. Чистые перевязки — до обеда, гнойные — после. Наоборот не бывает никогда: порядок тут вроде течения в реке, вверх оно не идёт. Ручки гнойным корнцангам Валя обмотала зелёной ниткой, чтоб их было видно издали. Открытый бикс к вечеру закрывается насовсем, а дату пишут мелом.

— А ежели ночью привезут? — Петрович уже сидел на стуле для больных, вытянув ноги. — Ночью я тоже пять минут мыться стану, покуда он кровью изойдёт?

— Ночью с кровотечением — жгут, зажим, руки под кран сколько успеете: кровь остановить важнее. А вот когда он уже лежит и не помирает — тогда мыться полностью, и тут я вас торопить не буду.

Дед Афанасий Кузьмич ждал на крыльце с семи, в чистой рубахе, застёгнутой под горло, с узелком между колен, а рядом лежала свёрнутая скатка, из чего я и понял, что он собрался ложиться всерьёз и надолго.

— Ну, доктор. — Он встал, огладил рубаху и посмотрел на меня снизу вверх с весёлой отчаянностью, будто лез с мостков в холодную воду. — Режь.

Грыжу свою, паховую, с кулак, он таскал тридцать лет, подвязывая полотенцем, а согласился только в понедельник, когда я объяснил, чем это кончается, если однажды не вправится. И вот теперь мне надо было ему отказать.

— Через неделю, Афанасий Кузьмич. В следующую среду, с утра, и место за вами.

Улыбка у него сползала медленно, отчего смотреть на это было хуже, чем на иную рану.

— Это как же... Я ж и бабе сказал, и сыну в Гарь написал. — Узелок он взял под мышку. — Аль стар я тебе?

— Автоклав заработал вчера, а вчера тут ещё гнойных перевязывали. Вас я стану резать здоровым, дед. Здоровому человеку рану сделаю своей рукой, и заживать она должна первым натяжением, иначе мне за такую работу браться незачем. Дайте комнате неделю выстояться.

— Слыхал я эти недели... — сказал он в конец коридора, где Валя тащила биксы.

Ушёл он ровно, не сутулясь. Обернуться даже не подумал. Правильно ли я сделал? По уму — правильно... А по-человечески только что своими руками отодвинул единственного за неделю больного, который пришёл ко мне сам, добровольно, под плановый разрез.

Нюра встретила меня у бельевой с полной корзиной и высказала своё, не дожидаясь вопроса.

— Халаты теперь ещё. Их же кажный день, а бак один, а бельё с родильной я в тот же бак не кину, вы ж сами не велите... Мне что, два бака? Так их нету.

— Второй у кочегара стоит порожний, я договорился. И дрова он даст.

— Договорился он... — Она перехватила корзину на бедро. — Ну, глядите, милый. Я-то постираю.

— А Соловьёв полотенце одно на всех держал, и никто не помер, — сообщил с крыльца дед Гриша, наматывая вожжи на кулак. — А? Нет, я так, к слову. Ты только халат мне свой не вешай, я в конюшню в халате не пойду, засмеют.

Второй гвоздь я забивал уже в родильной, у самой двери. Там меня и застали.

— Гвоздь вынь.

Клавдия Матвеевна стояла посреди родильной, уперев кулаки в бока. Была она мне ровно по плечо, отчего сверху хорошо виднелась прямая для шестидесяти семи лет спина. Молоток в моей руке сделался вдруг мальчишеским.

— Халат тут будет висеть, Клавдия Матвеевна. Для родильной отдельный.

— Отдельный. — Она повторила это так, будто пробовала слово на зуб и оно оказалось трухлявым. — У меня в родильной чище, чем у тебя во рту. Я тут пол щёлоком мою.

— Пол мойте. Дело не в поле. — Молоток я положил на подоконник, потому что разговаривать с человеком, держа в руке железо, невежливо. — Из мужской палаты сюда ходить нельзя. Ни вам, ни мне. Там Мохов с дренажом, а тут через стену родят, и между ними должен стоять таз с мылом.

— Я хожу, где мне надо.

— Знаю.

Тазы стояли в углу — один в другом. Верхний я узнал: вчера в нём отмачивали повязки Мохова, а сегодня он ждал тут своей очереди, чистенький, вымытый Нюрой в общем корыте. Тыкать в него пальцем я не стал. Что толку? Она бы ответила, что моет с содой. И была бы права: сода — всё, что у неё осталось с сорок первого года.

— Мальчишка. — Сказано было спокойно, почти без сердца, как называют вещь своим именем. — Ты у меня в родильной без году неделя. Я тут при немцах рожала баб на этом столе. При лучине, воду грели на буржуйке, а руки я мыла снегом, когда воды не было вовсе. И вставали бабы. И дети их ходят живые, вон, полсела, ты им лбы щупаешь.

Спорить хотелось так, что зачесались ладони. Про баб, которые не встали, она знала лучше меня, только правда эта была её собственная, выстраданная руками. Сдвинет ли её моя правильная лекция? Разве что загонит в оборону, откуда потом не выковыряешь и тремя проверками...

— Понял,