Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Кабинет главного врача нашёлся на втором этаже, где ковровую дорожку держали медные прутья. В приёмной женщина с высокой причёской стучала на машинке.

— Кораблёв? Волчьи Броды? — Она пробежала список в журнале карандашом, не переставая печатать левой рукой. — Аркадий Львович на операции. Сидите, вызовут.

Лавка у окна оказалась куда удобнее моей приёмной скамьи. Через два места от меня ждала баба лет пятидесяти, в платке, с сумкой на коленях. Дышала она часто и неглубоко, губы держала приоткрытыми, а отёк на кистях был такой, что обручальное кольцо утонуло в пальце до половины. Давно ли она так дышит?

Сердце, подумал я. Сколько лет тянет — три, пять? И ведь вместо «солите поменьше» она услышит от кого-нибудь «попейте, бабушка, боярышника»...

Я отвернулся к окну намеренно, потому что читать чужих больных в чужом доме — самый верный способ влезть куда не просят. Только читалось оно само, без спроса, и куда я это дену?

Дверь операционного блока хлопнула в конце коридора минут через сорок.

Вышел человек в мятой пижаме, с маской, спущенной на грудь, и колпак снял уже на ходу, вытирая им лоб. Крупный, тяжёлый, лет за пятьдесят. Он прошёл мимо, не глядя ни на меня, ни на бабу с сумкой, так что я успел разглядеть его руки: красные до локтя, разъеденные щёткой, с кожей, высушенной и облезшей от восьми мытий на дню. Ногти острижены под край.

Главврач района. Одиннадцать учреждений, планёрки, фонды. И он только что стоял у стола — руки такими сами по себе не делаются. Зачем ему это? Мог бы и не стоять...

— Заходите, коллега, — бросил он от своей двери, не оборачиваясь. — Раз уж ехали.

Кабинет оказался тесноват для своего хозяина. Стол стоял поперёк окна, вдоль стены тянулся шкаф с папками в одинаковых корешках, а на простенке висела карта района, где кружками были обведены посёлки, и от каждого кружка тянулась чернильная нитка к Заозёрску. Я нашёл на ней Волчьи Броды раньше, чем сел. Наши стояли с краю, у самого сгиба. Нитку к нам провели карандашом, будто её дочерчивали в последнюю очередь и уже не тем пером, что остальные. Или мне так увиделось?

Хозяин кабинета скинул колпак в угол дивана, натянул поверх пижамы халат и налил себе воды из графина. Пил он долго, двумя приёмами, как человек, простоявший три часа под лампой.

— Гуреев, Аркадий Львович. Садитесь ближе, я вас плохо слышу с того конца, у меня слева хуже. — Он поставил стакан и придвинул к себе тонкую папку. — Кораблёв Виктор Ильич, пятидесятого года, распределение с августа. Успели уже пожить?

— Три недели.

— И как вам соловьёвское наследство?

— Диван продавленный. В остальном терпимо.

Он усмехнулся углом рта, а глаза остались рабочими. Стало ясно, что разговор пойдёт всерьёз.

— У меня к вам два вопроса, коллега, и оба неприятные. — Гуреев разложил на столе бумаги веером, придержав их ладонью. — Мохов, Полежаевка, тридцать девять лет. Флегмона бедра. Почему вы его не отправили в район?

Я ответил сразу, потому что готовился к этому вопросу всю дорогу и ещё две ночи до неё.

— Потому что везти сорок вёрст. Гриша едет четыре часа, если сухо. У Мохова к тому часу было под сорок и нога набита от паха до колена, а гной, Аркадий Львович, ждать не умеет. Я вскрыл в тот же вечер, разрезом по наружной поверхности, с контрапертурой. Стоит дренаж, температура упала на вторые сутки.

— Кто давал наркоз?

— Никто. Местная. Фельдшер придерживал ногу.

Гуреев помолчал, катая карандаш по столу большим пальцем, и молчание это я вытерпел спокойно — он примерял тот мой вечер на себя. Что бы он сам сделал с такой ногой за сорок вёрст от стола?

— Правильно вскрыли, — сказал он наконец. — Хотя по бумагам вы влезли не в свою компетенцию, и случись у вас сепсис — с меня спросили бы за то, что я держу на участке мальчишку без категории. Это первый вопрос, и я его закрываю. Второй хуже.

Он вытянул из веера листок и повернул ко мне. Почерк был знакомый до последней запятой: моё «требую», выведенное на подоконнике в правлении.

— Председатель ваш подшил, а копию, как положено, прислал в район. — Гуреев положил карандаш и стал разглядывать меня в упор. — Три недели на участке, и вы уже требуете от колхоза прачечную. От колхоза, коллега. Не от меня.

Про то, что копия уйдёт в район, я и не подумал. Ни секунды, когда выводил на подоконнике это дурацкое слово, а теперь оно лежало передо мной чужой уликой. В моём веке бумага никуда не ходила сама... Тут, выходит, ходит, да ещё отращивает по дороге ноги. Кто бы мне сказал об этом заранее?..

— Бельё у меня стирала санитарка. Дома, в корыте, руками, на которых сидела чесотка, — сказал я. — А потом я это бельё стелил под роженицу. Другого способа получить прачку у меня не было.

— Способ был. — Гуреев отодвинул листок и придавил его пресс-папье. — Способ называется: написать мне, я пишу в райздрав, райздрав пишет в облздрав, и через полгода вам, может быть, дают полставки. Ваш способ быстрее, спорить не стану. Только запомните накрепко, коллега: всё, что вы пишете, кто-нибудь однажды подошьёт. Хорошо, что подшил Лапин, он мужик умный. А теперь давайте, что у вас там за пазухой мнётся, я же вижу.

Список я развернул и положил перед ним сам, разгладив ладонью по сгибу. Он читал его карандашом, ведя грифелем сверху вниз. С каждой строкой лицо у него делалось скучнее.

— Прокладка резиновая к штуцеру автоклава. Восемь рублей. — Карандаш встал. — Медицинское оборудование, коллега. Фонды на него расписаны до декабря, все до копейки, ещё в прошлом ноябре. Заявку на следующий год подаёте до пятнадцатого числа, а дальше она пойдёт в область...

— Аркадий Львович, там резинка. Кольцо. Оно в тракторной мастерской валяется горстями.

— В тракторной и берите, я вам этого не говорил. — Он повёл карандашом дальше. — Объектив к микроскопу. Оптика идёт через облздрав, срок — год, и это если микроскоп у вас на балансе, а он, я почти уверен, не стоит нигде с пятьдесят