Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Она закаменела так, что пальцы разжались, и бутыль пошла набок, а поймал я её у края стола.

— Разольёте, — сказал я, ставя бутыль на место. — Свет прикрутите, коптит.

Всё во мне сжалось: сейчас надо орать, писать акт, звать понятых, а язык не поворачивался, потому что видел я спину человека, который ждёт удара и знает, за что. Орать на кого?

— Ну взяла, — сказала она наконец и повернулась. — Взяла, да. Четверо у меня, доктор, так что сажайте.

Баба она была крупная, костистая, в платке, повязанном по-рабочему, назад. Лицо сухое, ни слезинки, а руки — распаренные докрасна, с трещинами у ногтей от двадцати лет полосканья тряпья в холодной воде.

Я поставил напротив второй табурет, чтобы разговаривать сидя.

— Сядьте, Анна... Как вас по отчеству?

— Тимофеевна я. — Она села на край, будто на минутку. — Чего это вы?

— Разговаривать буду. Стоя неудобно.

Говорила она отрывисто, будто подгоняла сама себя. Возит на Гарь: там лесопункт, мужики при деньгах, а в тамошнем сельпо из горячительного один одеколон, так что пол-литра казённого идут по хорошей цене. Передаёт с молоковозкой, шофёру доля натурой. Началось зимой, когда старшая доносила валенки...

— Что берёте взамен?

— Мясо беру. Крупу. Сахар, когда есть. — Она глянула исподлобья, с вызовом. — Деньгами не беру. Деньгами — это уже совсем.

— Воду доливаете какую?

— Кипячёную, остывшую. Я ж понимаю, что в больницу. — И тут её качнуло, потому что она увидела моё лицо. — Чего? Чистая вода, доктор. Из чайника.

— Анна Тимофеевна, у нас в спирте лежит нитка, которой я зашиваю. Он в ней всё живое убивает, оттого она и чистая. А в вашей воде она за сутки станет мокрой ниткой из избы. Такой я зашил Гурину бок, и на пятый день у него разошлось.

Сидела она и смотрела на мои руки.

— И Мохова я вчера вскрывал. Вы его видели: полтора литра гноя из ноги.

— Господи, — выговорила она другим совсем голосом, куда тише прежнего «сажайте». — Господи, доктор, я ж думала, вам руки протирать...

Карать было нечем: она сама себя наказала крепче, чем я умею. И ведь честно не знала — откуда, если объяснить было некому? Я вылил поллитровку обратно, а бутыль убрал в шкаф...

— Дети здоровы?

Она ответила раньше, чем сообразила, стоит ли:

— Да здоровы. Младший чешется только. Ночами скребётся, спать никому не даёт, я его дёгтем мазала, мылом дегтярным мыла — не берёт.

— Давно?

— С Петрова дня, поди... Больше.

— В семь я к вам приду. Дом покажете.

Она поднялась, взялась за платок:

— Вы бы уж лучше кричали.

Кричать я не стал ни тогда, ни утром.

Утро вышло белое от тумана, и во дворе меня караулил дед Гриша: лошадь запряжена, вожжи на руке, а сам он в пиджаке поверх рубахи, при поездке в район это, видимо, полагалось...

— Дедушка Гриша, распрягай. Сегодня не поедем.

— А? — Он повернулся здоровым ухом. — Как не поедем? Тебя же главный вызывал, бумага была!

— Была. Завтра свезёшь.

Он пожевал губами, поглядел на лошадь, будто извиняясь перед ней за меня:

— Соловьёв, тот сразу поехал, как вызвали... А? Нет, я так. Овса-то ей давать или как?

Изба Нюры стояла на нижнем конце, третья от колодца. Крыша крыта дранкой, один скат просел горбом и подпёрт жердиной, что сказало о доме больше хозяйки. Три года без мужика — кто подопрёт?

В сенях у стены стояли мешки картошки, зашитые суровой ниткой. Мимо них я и прошёл, а глядеть пришлось: вон она, цена вопроса. Много ли за пол-литра дают на Гари — мешок?

Комната оказалась одна. Печь, стол под окном, а вдоль стены кровать, одна на всех. Над ней на гвозде висела фотокарточка: мужик в кепке при мотоцикле, уголок заложен чёрной лентой.

— Тонька, воды доктору полей, — сказала Нюра от порога. — Тонька!

Старшая, лет четырнадцати, тощая, с материнскими скулами, вышла из-за печи с ковшом и стала разглядывать меня в упор, без застенчивости. Следом высунулись ещё двое: мальчишка в отцовской майке до колен и девчонка с косичками.

— Пашка, Нинка, брысь! — Мать махнула на них полотенцем. — Ванюшку неси.

Ванюшку принесли на руках, хотя было ему года четыре. Он обхватил сестру за шею и уставился на меня одним глазом, вторым вжавшись ей в плечо.

Я вымыл руки под ковшом, с мылом, долго, до локтей, покуда старшая не стала коситься. Потом сел на лавку, чтобы стать ниже его ростом. С чего начинать, чтобы не заревел?

— Тебя как звать?

Молчание.

— Меня Виктор Ильич. Резать я ничего не буду, у меня и ножа с собой нет. Руки показать не хочешь?

Он подумал, разжал кулак и протянул ладошку, расчёсанную до мяса.

Между пальцами, в складках, сидели парные точки. От каждой уходила серенькая ниточка, будто иглой процарапали под кожей. На запястьях то же, а поверх — корочки и свежие следы ногтей. Повернув его к свету, я приподнял рубаху: живот, поясница — всё то же, только гуще, а по краю расчёсов уже пошли жёлтые гнойнички. Сколько ночей он так не спит?

— Ночью хуже? — спросил я, глядя на мать.

— Ночью беда. Крутится, воет, всех подымает, а к утру уснёт...

— Тоня, руки покажи.

Девчонка спрятала кисти за спину, и этого хватило. Я повернул ладонь вверх: там сидело то же, только помельче. У Пашки нашлось на локтях, у Нинки чисто, а Нюра руки протянула сама, и на красных её кистях я разглядел старые ходы поверх трещин.

— Чесотка у вас. Вся изба.

— Да какая чесотка, мы ж моемся! — Она вскинулась, покраснела пятнами. — В баню каждую субботу, я их щёлоком...

— Чесотка не от грязи, Анна Тимофеевна. Она от человека к человеку, через руки да общее одеяло, а у вас четверо спят в одну кучу. Клещ это. Живёт под кожей, ходы роет, вон они, серенькие. Ночью в тепле работает, оттого и чешется к ночи.

Тонька глядела на братову ладонь с ужасом, а Пашка объявил из-за печи, что у него, стало быть, тоже...

— Дёготь ваш не поможет, — сказал я, покуда мать не начала оправдываться. — И мыло тоже: мылом его не достанешь. Мазь нужна