Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

— Эй! Куда?! Стоять, свинота! — один из парней вскочил на ноги.

Но свинья оказалась опытной. Поняв, что весь мешок ей уволочь не дадут — слишком тяжело, — она прямо на бегу, мотнув головой, умудрилась разодрать ткань. Из прорехи вывалилась буханка чёрного хлеба. Наглая скотина перехватила добычу и, победно хрюкнув, умчалась в кушери обратно вниз по склону, пока ошалевшие студенты не успели опомниться и отнять хлеб.

— Рядовой состав, отставить панику! — зычно выкрикнул физрук. — Не догоните. Минус буханка из довольствия. Будет вам урок, товарищи технологи, как боевое охранение провианта выставлять!

Ещё несколько минут мы хохотали, обсуждая смышлённость свиньи, а потом снова взвалили на плечи рюкзаки и двинулись вверх. Смех постепенно остался где-то внизу, вместе с украденной буханкой. Последняя треть подъёма оказалась самой злой. Лес расступился, уступая место каменистой тропе.

Наконец она вывела нас на плоскую, открытую всем ветрам вершину. На часах был полдень. Студенты без сил валились прямо на жёсткую каменистую траву плато. Вид отсюда, конечно, открывался сумасшедший — бескрайнее зелёное море кубанских предгорий, уходящее к самому горизонту.

Неожиданно я краем глаза заметил среди камней что-то совсем неуместное. Сначала показалось — просто кусок старого железа. Потом я увидел округлую обгоревшую деталь, дальше — рваный лист металла, наполовину ушедший в землю.

— Гляди-ка, Валь, — обратил Медведь внимание на то же самое. — Это же наш. Самолёт.

Мы подошли ближе. Прямо в камнях, наполовину заросшие дикой ежевикой и молодой майской травой, покоились остатки фюзеляжа, обрывки крыльев с едва различимыми, выцветшими контурами красных звёзд и тяжёлая стальная стойка шасси с кусками обгорелой резины.

Семён Игнатьевич подошёл, молча снял свою припылённую фуражку и положил руку на погнутую лопасть винта. Весь наш шумный курс затих за секунду.

— Из 650-го ночного легкобомбардировочного полка, ребята, — пояснил физрук. — В сорок третьем здесь один экипаж погиб. Шли на боевое задание, машину, видать, немцы подбили, и она рухнула на склон. Так тут и остались…

Через четверть часа, когда народ отдохнул и налюбовался видами, он снова вернулся к обсуждению туристических секций. Медведь начал увлечённо расспрашивать Семёна Игнатьевича про нормативы, а я отошёл в сторонку. Не интересовало меня от слова совсем. Безусловно, в это время спорт — колоссальный социальный лифт. Получив КМС по альпинизму, Медведь получит дополнительные возможности: поездки на Кавказ, соревнования, спортивные сборы и прочие блага, которые для обычного студента были совсем не лишними.

У Ивана Михайлова был свой путь — понятный, надёжный и сытый по советским меркам. А у меня — свой. И если Иван собирался карабкаться по горам, то мне предстояло карабкаться по лестнице ведущей на другие высоты.

Наступил июнь, превративший мою жизнь в сплошной марафон из зачётов, экзаменов и бессонных ночей. Я сдавал экстерном сессию сразу за второй курс, чтобы в сентябре выйти на третий.

Почву для этого подготовил заранее. Ещё зимой я закрыл технический английский и начертательную геометрию, историю КПСС, математику и неорганическую химию. Собственно, с теми предметами, что я изучал в техникуме, проблем не возникло. Хорошо иметь «взрослые мозги» и не лениться. Да и база техникума основательно мне помогла.

В день, когда я сдавал последний экзамен по ПАХТу, в коридоре у кафедры меня перехватила Сидоркина. Комсорг стояла, прижав к груди стопку ведомостей первого курса, и явно с трудом сдерживала возмущение.

— Жериков, это правда? — задала она странный вопрос. — Декан лично подписал приказ? Ты что, с сентября на третьем курсе?

— Правда, Аня, — не стал я скрывать.

— Но как так можно?! — Сидоркина аж задохнулась от праведного гнева. — Коллектив первого курса только-только сплотился в походе! Мы на тебя рассчитывали, планировали привлечь к общественной работе, а ты… Ты просто индивидуалист, Жериков! Оторвался от коллектива, выбил себе особые условия! О науке он думает! А как же комсомольская сознательность? Как же товарищи? Декан вообще понимает, что рушит воспитательную работу на курсе?!

Я посмотрел на её пылающие щёки и искреннее, глубокое непонимание в глазах. Даже не злился на эту комсомолку. Для Анны мир делился на чёрное и белое, правильное и неправильное. Никаких полутонов эта девочка не знала.

Да и откуда им было взяться, полутонам? Сидоркина была из той категории советских детей, чьё детство прошло тихо и спокойно. Хорошая, правильная семья. Её отца сталинские репрессии тридцатых годов обошли стороной. В сорок первом он ушёл на фронт, но не сгинул, а прошёл войну достойно, вернувшись домой с орденами. Сама Анечка жила глубоко в тылу. Она не знала, что такое просыпаться от воя сирен под бомбёжками, не мыкалась неделями в завшивевших эшелонах, не слышала презрительное в спину: «Эвакуированные».

В Краснодар их семья переехала уже после войны, когда город очистили от руин. Отец Анны сразу получил хорошую номенклатурную должность — кажется, возглавил один из ведущих цехов на станкостроительном заводе имени Седина. К их дому по утрам подкатывал служебный автомобиль с личным шофёром. Анечка росла образцовой пионеркой, исправно собирала металлолом, а каждое лето гарантированно проводила в лагерях на Черноморском побережье, привозя оттуда грамоты за примерное поведение. Жизнь к ней была ласкова и предсказуема.

И самое главное — она с детства видела прямую связь между правильным поведением и тем, как хорошо всё вокруг складывается. Хорошо учишься, честно выполняешь поручения, участвуешь в общественной работе — получаешь путёвку, грамоту, уважение. У взрослых за добросовестный труд появляются должности, машины и хорошие квартиры. Для неё это был не лозунг из газеты, а устройство мира, которое Анна наблюдала каждый день.

Поэтому она искренне верила: комсомол и партия знают, как правильно, а тот, кто выбивается из общего строя, скорее всего, просто не понимает своего счастья. Никакой корысти в этом убеждении не было. Она действительно так считала.

Могу заранее выдать всё, что её ждёт впереди. После института она будет работать где-то на хорошей должности. Выйдет замуж за такого же правильного парня. Народит парочку детишек, муж получит от государства трёхкомнатную квартиру. Дальше будет доступ к дефициту, дача и мелкие семейные хлопоты. К девяностым она подойдёт с полным непониманием того, отчего это всё вдруг приключилось. Ведь хорошо же жили!

Мой прыжок через ступеньку, благословлённый деканатом, ломал её ровную картину мира.

— Товарищи остаются товарищами, Аня, — спокойно ответил я, обходя её. — Просто у каждого своя скорость. Увидимся на институтских вечерах.

Вырваться из Краснодара сразу после моих досрочных экзаменов, конечно,