Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

И ещё немного информации на эту тему. Во время войны Постановление о запрете абортов продолжало действовать. Бытовая неустроенность, нежелание рожать от случайной связи, отсутствие мужа, ведение активных боевых действий — законными основаниями прерывания беременностей не являлись. Женщинам-военнослужащим строго запрещалось делать аборт (если нет ранения, контузии и прочего).

Конечно же такие операции проводили. В полевых условиях, в блиндажах, землянках. Помощь оказывали знакомые военные врачи, фельдшеры или санинструкторы на свой страх и риск. Риск для медиков был колоссальным. В условиях военного времени за проведение незаконного аборта врача судил не гражданский суд, а Военный трибунал. Подобный поступок расценивался как подрыв боеспособности армии и умышленное нанесение вреда здоровью военнослужащего. Медик гарантированно отправлялся под арест, лишался звания, наград и переводился в штрафбат (или получал реальный срок в лагерях). Саму женщину ждало суровое партийное или комсомольское взыскание и позор перед сослуживцами.

Многие девушки, забеременев на передовой (как от законных мужей, так и в рамках так называемых «романов с ППЖ» — походно-полевыми жёнами), воспринимали это как единственный легальный способ вырваться из ада войны и спастись, ведь беременных на передовой держать запрещалось.

Глава 4

Накануне дня рождения Ленина городские власти затеяли грандиозную реконструкцию сквера Свердлова, и прах легендарных партизан — братьев Евгения и Геннадия Игнатовых — решено было перенести на Всесвятское кладбище. Траурный митинг назначили на воскресенье.

Студентов нашего КИППа собрали у главного корпуса к девяти утра. Почему именно наш институт был привлечён? Тут всё просто. До войны директором КИПП был Пётр Игнатов. Знаменитый командир партизанского отряда «Батя». Именно его погибших сыновей в этот день переносили на новое место упокоения.

Пока строились и собирались, народ ещё шумел и обсуждал разные дела, но стоило колонне двинуться в сторону сквера, как разговоры поутихли.

В сквере Свердлова на временной трибуне, обитой кумачом, стояло руководство края во главе с первым секретарём крайкома. Пётр Карпович Игнатов тоже был там. Одет он был в обычный гражданский костюм. Понял я, кто это, лишь по тому, что на его груди сверкала Звезда Героя Советского Союза.

Митинг начался типично для этого времени. Ораторы говорили о верности ленинским заветам, комсомольском долге и подвиге во имя коммунизма. Имя Сталина, понятное дело, не прозвучало.

Затем слово взял Пётр Карпович.

— Спасибо вам, люди добрые, что пришли проводить моих хлопцев, — произнёс Игнатов. — Тринадцать лет прошло, как выбили мы врага с родной Кубани. Многое построить успели, раны залечили. И вот пришло время потревожить прах моих сыновей, чтобы город рос и хорошел дальше. Евгений и Геннадий... они ведь не за гранитные памятники воевали. Учитесь, стройте заводы, изобретайте. Сделайте эту страну такой крепкой, чтобы ни одна сволочь больше никогда не посмела сунуться на нашу землю. Будьте достойны этой жизни. А Жене с Геней на новом месте спокойно лежать будет, раз дело их в надёжных руках.

Игнатов закончил речь и отступил назад, к военным. Гробы, накрыли алыми полотнищами, заиграл оркестр. Процессия медленно двинулась по улице Красной на север, в сторону Всесвятского кладбища.

Кстати, кладбище это расположено пока на окраине города. Через полвека оно окажется почти в самом центре. Несмотря на это, городские власти по какой-то причине закроют на него глаза, не будут выделять средств на реконструкцию и поддержание порядка. Благоустраивать и как-то следить будут лишь за незначительной частью — той, куда сейчас везут гробы с телами братьев Игнатовых.

На остальной территории кладбища будет полный разгром и запустение. Протоптанные тропинки сохранятся к могилам известных людей или к тем, с которыми связаны какие-то мистические истории. Как, например, к могиле «ведьмы» Марфы Турищевой.

Её памятник в виде античного алтаря, спроектированный сыном-инженером, переживёт и советскую власть, и вандалов. Будущие поколения станут уверять, будто на посмертной фотографии Марфы кто-то специально выколол глаза, чтобы избавиться от её «тяжёлого взгляда», а у подножия монумента по ночам будут оставлять странные подношения и записки с оккультными просьбами.

По Краснодару конца двадцатого века поползёт слух о том, что раз в год, в день своей смерти, Марфа Турищева на короткое время покидает могилу. Масла в огонь суеверий подольют городские легенды, обратившие внимание на то, что на табличке выбита дата смерти — 19 марта 1912 года, но нет даты рождения.

Но сейчас, весной пятьдесят шестого, до этих суеверий никому нет дела. Марфа Турищева никому не интересна, её надгробие выглядит крепким и новым. Я помнил этот район города совсем другим.

В этой временной точке, на углу Северной и Красной, ещё не было привычного мемориального комплекса, не горел Вечный огонь. Вместо величественной площади Павших Героев я видел лишь невысокие домики, покосившиеся заборы да деревья.

После окончания печальной церемонии мы с Васькой пошли домой пешком.

— Слушай, Вась, — повернулся я к другу, шагавшему рядом в расстёгнутом пальто. — Я тут планы на лето прикидываю. В августе собираюсь рвануть в Москву, машину покупать. Может, со мной махнёшь? Столицу посмотришь, обкатаем ласточку по дороге назад.

У Васьки аж глаза округлились. Не говорил я ему об этой своей идее. Как-то к слову не пришлось. И, похоже, ошарашил его.

— За машиной в Москву? В августе? — переспросил он. — Хадыжа, ты с луны свалился? Да кто ж меня отпустит-то?

— А в чём проблема? Ты же на ЗИПе уже с прошлого июля пашешь, год аккурат стукнет. По закону отпуск положен.

— Положен-то положен, — Васька вздохнул и снова зашагал по тротуару, поддавая носком ботинка мелкий камешек. — Только ты не забывай, что я в заводской лаборатории единственный молодой химик-технолог на подхвате. У нас в ЦЗЛ график отпусков — это святое, людей не хватает. Всё лето лаборантки по очереди в отпуска рвутся, у них дети. Заведующий мне ясно дал понять: хорошо если в ноябре две недели выгрызу. К тому же у меня в КИППе в июне сессия вечерняя. Я из-за этих экзаменов и учебного отпуска на заводе и так всем костью в горле торчу — анализы лаков и гальваники на меня вечно сваливают, а я на лекции бегу. Если я ещё и в июле заявлением на обычный отпуск махать начну, меня парторг живьём съест. В лабе работа встанет, понимаешь?

— Да, дела, — протянул я, понимая, что против советских графиков в закрытых заводских лабораториях просто так не попрёшь. — Жаль, конечно. Ладно, не кисни, прорвёмся.

— А ты что, сам собрался? Назад гнать машину