Реконкиста - Иван Алексин

— Хуже. Он в Прагу скачет, — выдавил я из себя, мысленно чертыхаясь. — Вернее уже прискакал.

— Выходит война, государь?

— Война, — нехотя признал я. — На три года раньше, чем мы планировали война, — смятый свиток упал на бревенчатый помост причала. — Всё, что было задумано, псу под хвост.

— И что теперь, Фёдор Борисович, — испуганно захлопал глазами Никифор.

— Будем воевать, — развёл я руками. — Одно радует, что я Густава хорошо знаю. Иван Тарасьевич, посылай весточку в Истамбул. Нет у нас больше времени. Переходим к плану Б.

* * *

— Уезжаешь?

— Уезжаю, брате. Сподобил Господь, — Иван Романов размашисто перекрестился на висящую в красном углу икону, — государевой милости дождаться. Сам о присланной грамоте ведаешь. Вот, проститься зашёл.

— Милости от Годунова.

Иван не ответил, с сочувствием смотря на брата. Не простил. Так и не простил Филарет молодого царя, не смог укротить гордыню. Уже который год в Иркутске живёт, слово Божье местным тунгусам проповедуя, а при любом упоминании о Фёдоре зубами скрипит да брови хмурит. И ведь понимает, что одержав над Романовыми верх, Годунов к ним великую милость проявил. Небывалую. Иной бы весь род за измену и воровство под корень вырезал, лютой казнью от мала до велика казнил, ан нет. Тот же Филарет, пусть и посреди тайги в немыслимой глуши сидит, а всё же живой да ещё и в епископском чине. А сын его, Михайло, судя по редким весточкам, изредка доходящим сюда из Москвы, и вовсе, окончив посольскую школу, дьяком в приказе служит. Оно, конечно, о таком ещё лет десять назад и подумать было срамно, но те времена прошли. Главное живой и даже одну из родовых вотчин за собой сохранил.

— Чего молчишь, брате? — зло стукнул посохом по полу епископ. — Кланяться Федьке будешь?

— Если дозволит Господь до Москвы добраться, буду, — не стал лукавить Иван. — Ты же знаешь, Федя, — впервые за все эти годы назвал он брата его прошлым, светским именем, — что в твою свару с Годуновыми шибко лезть не хотел. А что в итоге? Сначала вместе с братом Василием в Пелыме, сидя на цепи, чуть Богу душу не отдал, теперь более десятка лет в этом медвежьем углу воеводой отмаялся. Устал я, Федя. Спокойно остаток своих дней, что мне Господь отмерил, дожить хочу. Никиту обнять, Ульяну утешить. А потому, нужно будет, в ноги Фёдору упаду и благодарить буду.

— Это за что же ты его благодарить удумал? — опешил Филарет.

— За то, что лютой казни не предал, когда мог. За то, что сына вместе с женой вслед за мной сюда не выслал. За вотчины, что в царскую казну не забрал, — Иван запнулся, почувствовав влагу в глазах и через силу добавил: — За то, что обратно вернуться позволил.

Романов смолк, задохнувшись сухим, болезненным кашлем, сунул руку под шубу, растирая грудь. Вот же лихоманка проклятущая! Который день продыху не даёт. А впереди долгий путь. Сдюжит ли? Сумеет ли выдержать эти тысячи вёрст бездорожья, что отделяют Иркутский острог от Москвы?

Больше всего Иван страшился ответа на этот вопрос. Столько всего перенести, пробиться сквозь тайгу к указанному царём месту, выстроить острог, выжить в стычках с туземцами, выдержать суровые зимы и умереть теперь, сжимая в руке государев указ о помиловании?

— Как ты, Иван? — Филарет, тут же забыв о разгоревшейся было ссоре, склонился над братом. — Опять прихватило?

— Ничего. Проходит уже.

— И как ты, хворый, в этакую даль ехать собираешься? Сгинешь же в пути. Выждать бы тебе, брате, покуда болезнь пройдёт. Сил набраться.

— Времени нет. Лето тут короткое, оглянутся не успеешь и осень на дворе, — воевода затряс головой. — Ещё одну зиму я здесь не переживу. Мне бы до морозов до Камня добраться (Урал). Поеду.

— Бог тебе в помощь, — Филарет размашисто перекрестил брата, отступил к стене, стиснув в руке посох. — Ступай, брате. Провожать не буду. Об одном прощу; Мишане мой поклон и родительское благословение передай.

Иван замер, не решаясь сделать несколько коротких шагов, всмотрелся в лицо старшего брата, стараясь запомнить каждую чёрточку. Он вдруг ясно осознал, насколько тяжело тому давалось это прощание. Как-никак последний родной человек, что был все эти годы рядом навсегда уезжает. Больше им не свидеться в этой жизни.

— Прости меня, Федя, если в чём виноват. Не поминай лихом. Прощай.

— Я не останусь тут.

Слова Филарета остановили Ивана уже в дверях, заставили оглянуться.

— О чём ты, брате?

— Елизаров. Я пойду с его отрядом.

Романов засопел, обдумывая слова брата. Стрелецкий голова Семён Елизаров, что привёз Ивану царёву грамоту, привёл с собой в Иркутск полуторатысячный отряд из стрельцов и казаков. Огромная по местным меркам сила. Теперь новому воеводе нужно было крепко поломать голову; как обустроить и прокормить этакую ораву до следующего лета. И уже тогда начнётся большой поход на Восток к далёкой реке Амур. Первопроходцы построят на его берегу острожки, попробуют наладить дружеские отношения с местными племенами, постараются продвинуться вдоль реки как можно дальше.

— Зачем? Дорога туда будет тяжела и полна лишений.

— Сам же сказывал, что где-то за той рекой живёт воинственный народ. Вот к ним и пойду, слово Божье нести.

«Они тебя убьют», — хотел сказать Иван. — Бог тебе в помощь, брат, — сказал вместо этого он и вышел из церкви.

Филарет понимал, что его убьют. Он уходил умирать.

Глава 5

5 августа 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Прощай, шехзаде. Пусть сопутствует удача на твоём пути.

Я дружески кивнул Мехмеду, подняв руку в прощальном жесте, начал разворачивать коня.

— Ты желаешь мне удачи в убийстве брата, падишах.

Опять он о своём! А ведь, казалось бы, всё не один раз уже обговорено и мы пришли к согласию. Упрямый мальчишка!

Я быстро оглянулся по сторонам; не слышал ли кто? Нет. Сефер Герай со своими капы-кулу (гвардия), Саакадзе, дьяки Грамотин и Лукашин (последний встал во главе Посольского приказа вместо умершего Власьева), Никифор со своими стремянными, расположились чуть дальше, терпеливо ожидая, пока я попрощаюсь с принцем.

— У тебя нет выбора,