Реконкиста - Иван Алексин

тебе, государь, на службу просился, видел. Кто-то обязательно бы признал. А уж тогда от Порохни, что дружбой с тобой известен, добра не жди. Вот и подался я дальше на Запад. Сначала полгода у молдаван жил, а потом к Адриатическому морю к ускокам перебрался. Дикий народ, отчаянный, но веры нашей православной. Вот к ним и прибился; в море ходили, турок да венецианцев били.

— Ускоки, значит?

Ускоками в это время называли хорватских пиратов, громивших в Адриатической море люто ненавидимых ими турок. Правда, начиная с начала этого века, пираты, натравливаемые герцогом Штирии Фердинандом, начали грабить и венецианцев, что и привело к войне Светлейшей (Венеция) с их покровителем. И как не раз в истории бывало, использовав славян, их потом кинули. Фердинанд (нынешний король Венгрии, Чехии и в самом скором будущем император Священной Римской империи), чтобы замириться в Венецией, принёс ускоков в жертву, объявив их в прошлом году вне закона и начав гонения.

— Грабили?

— А кто не грабит? — не принял моего упрёка Илейко. — Разве те же запорожцы или донцы только ради славы да за веру православную на турок ходят? Тоже добычи ищут. Да и ты, не в обиду будет сказано, государь, когда Крым зорил, немалые богатства оттуда вывез.

— Ты за языком следи, вор! — надвинулся на пленника Никифор. — Не забывай, к нем говоришь. А то быстро вырву.

— Дозволь, Фёдор Борисос…

— Да погодите вы! — осадил я Матвея с Никифором. — Дайте до конца сказку дослушать. Лицо когда посекли? Венецианцы или турки?

— Турки. Пять лет с тех пор прошло. Но с венецианцами тоже немало повоевать довелось. Последние три года только с ними и бились, покуда нас тамошний герцог не предал. Вот тогда лихо стало. С моря венецианцы весь берег обложили, а с суши австрийцы с венграми в спину бьют. Людишки, кто в битвах полёг, кто вместе с семьями в горы пробиваться начал. А только и там мало кто выжить сможет. Камнем брюхо не набьёшь.

Я помрачнел раздумывая. Был у меня одно время соблазн переманить ускоков к себе. Мореходы они отличные, воины отважные, турок опять же до смертельной икоты ненавидят. Вполне бы могли пополнить мои морские силы на Чёрном море. В прошлом году, когда их начали теснить от моря в горы, многие бы на мой зов откликнулись. Вот только как их через земли Османской империи или Венгерского королевства на Русь провести?

Да и с контролем этой морской вольницы могли появиться проблемы. Ускоки, не смотря на свою борьбу с турками, быть пиратами от этого не перестали. И власть того же герцога Штирии, на землях которого жили, признавали лишь номинально. И вот зачем мне под рукой ещё одна вольница? Я и с донцами, пока они, наконец, не присмирели, изрядно намучился.

— А ты, выходит, обратно сюда подался?

— Понадеялся, что забыли уже, — оскалил зубы Илейко. — Лет немало прошло. Да и с этакой рожей не каждый признает. Не дозволишь ли воды напиться, милостивец? — завозился он, пытаясь улечься поудобнее. — Здорово мне кости твои людишки помяли. Нутро горит да в горле пересохло.

— Отчего ж не дозволить? Пива или мёд не предложу, уж не обессудь. В походе сам хмельного не пью и другим не велю. А вот кваса или взвара пусть принесут, — кивнул я Никифору в сторону причалившего к берегу струга. — Цени, сам царь тебя кубком жалует.

Один из стремянных метнулся к реке, вернувшись, напоил атамана и двух других, ошарашенных такой милостью татей.

— Сюда как попал?

— Сначала к донцам подался. Думал взбаламутить казаков. Прости за дерзкие слова, царь-батюшка, но ты сам повелел всё по правде сказывать.

— И что, взбаламутил?

— Куда там! Атаманы волками смотрят, каждый если не за саблю, то за ногайку хватается. Еле ноги унёс.

А ты как хотел? Прошли те времена, когда донцов можно было легко на бунт поднять. Не зря я все эти годы с казацкой старшиной работал. Теперь у каждого донского атамана на Руси либо поместье своё, либо в каком-нибудь прибыльном промысле доля есть. У иных уже и семьи там живут, сыновья в военных школах на офицеров учатся. Им со мной ссорится не с руки. Странно только, что объявившегося смутьяна не пришибли. Хотя Илейко всегда шустрый был.

— Шустрый, — словно прочитав мои мысли, зло процедил Лызлов. — Только лучше бы тебя на Дону прибили. Для тебя же лучше, — уточнил он.

— Это да, — согласился я с Матвеем. — Под Казань ты, Ильюша, со своей ватажкой напрасно пришёл.

— Так выхода иного не было, — пожал плечами тот. — В жигулях народишко совсем обнищал. Купчины по Волге скопом под хорошей охраной спускаются. Конные разъезды вдоль берега постоянно рыскают. И не подступишься. Вот я и предложил тихонечко лесами на север податься да здесь удачи попытать. Вот только добычу не по зубам ухватить решили, — сверкнул он глазом: — Кто ж знал…

— Тебе и так долго везло, — подвёл я итог разговору. — Все самозванцы и воры за свой разбой уже давно перед Господом ответ держат. Один ты такой остался. Так что, не обессудь. Завтра довезём тебя до Казани, воеводе под стражу сдадим. А он уж тебя самолично в Москву отправит; казни дожидаться. Осенью вернусь из Астрахани, прилюдно за все свои злодеяния и ответишь. А ватажников твоих прямо здесь повесим. Не хотели мирно жить, по заслугам и награда.

Вот только до Астрахани мне добраться было не суждено. Когда через две недели мы доплыли до Самары, там меня уже ждал гонец.

— Откуда? — выхватил я послание у встретившего меня на пристани гонца.

— Из Варшавы, бачка-царь, — прогорланил в ответ пожилой бородач. — Московский дворянин Фрол Татев тебе свой поклон шлёт.

Я похолодел, внезапно узнав гонца, с силой рванул печать с помятого свитка. Что такого важного могло случиться, что Фрол своего верного помощника, черкеса Азамата в дорогу снарядил? С Густавом вроде обговорено всё. Он в очередной поход на Валахию собирался.

— Может с королевичем, что случилось? — выдвинул предположение Грамотин, явно с трудом сдерживаясь, что бы не заглянуть через плечо.

— Случилось, — машинально ответил я, кусая губы. — Но там всё как договаривались. В Ригу Иван поехал, Задвинским герцогством управлять.

— Выходит всё же король? —