Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Царицын, май 2001

ПРЕСС-ХАТА

Глава первая

Прямо с утра в тюрьму прилетела душа Захарки Николаева, убийцы из шестой камеры. Равиль его не любил, одно слово — душегуб. Вчера Николаева увезли для исполнения приговора, а сегодня его душа прилетела — такая же сухонькая и небритая, с жесткими складками у губ и остреньким буравящим взглядом серых почти бесцветных глаз. Душа помоталась по коридору, заглянула в камеру, но там уже сидел насильник из Бузулуцка, задушивший пять молодых девчонок. Захарка Николаев повисел у окна, хмуро и недовольно разглядывая новою постояльца, потом вернулся в коридор и принялся шастать по тюрьме. На что-то серьезное он по причине своей бесплотности уже был не способен, но по мелочам пакостил, как мог, — то бумаги в канцелярии перепугает, то в ухо начальнику оперчасти майору Гуняеву залезет и начнет ему навевать дикую головную боль. А потом и вовсе перебрался на кухню и принялся поочередно купаться сразу во всех котлах и делать пищу совсем уж невкусной.

Негодяй — он и есть негодяй. Мелкий пакостник. Только возможности и меняются. И времени у него оставалось совсем впритык — девять дней, пока на небеса не заберут, или куда там этих сволочей забирают.

Конечно, видел его только Равиль. Остальным душа казненного была недоступна. Равиль Зарипов в свои способности долго не верил, одно время даже к врачам обращался, только врачи у него никаких особенных отклонений не нашли. «Здоров! — хлопнул от избытка чувств его по спине толстый и благообразный врач поликлиники с пухлыми волосатыми руками. — Не знаю уж, можно ли тебя использовать вместо трактора, но вот в тюрьме работать ты можешь. А пунктики, дорогой мой товарищ, они у всякого бывают. Главное, не обращать внимания на эти несущественные детали. Глюки, родной мой! Мне иной раз самому ауры разноцветные мерещатся. Это мелочи, вроде сбоя в компьютере. Иди — трудись!»

И Равиль пошел трудиться. На работу в следственный изолятор он оформился сразу после армии. Отслужил армию и подался в тюрьму. Даже домой в город Зеленодольск не поехал. Что ему там делать, пьяных отца и мамашку разглядывать? Образование у него среднее, обычное для его возраста, поэтому и работу он нашел соответствующую образованию — стал контролером. Зеки таких, как он, называли вертухаями, только Равиль этого прозвища, если понимать его в прямом смысле слова, не оправдывал. Он был спокойным и неторопливым, плосковатое лицо его особых эмоций не выражало, даже во время шмонов в камерах, когда заключенные начинали орать, возмущаться, грозить и вспоминать о правах человека. Равиля всегда это немного смешило. Права есть у человека, а заключенные, по его мнению, чаще всего к этой категории живущих на земле существ никак не относились. За редкими исключениями.

Во время шмонов он обычно занимал позицию у дверей и внимательно следил, чтобы какой-нибудь шальной зек не порезал кого-нибудь из администрации. Дураков хватало! Совсем недавно имел место дикий случай. Арестованный за грабеж Сашка Макухин, который в следственном изоляторе стал совсем своим, потому что попадал сюда уже четвертый раз, одурел от безделья и духоты, царившей в камере. Ну, и кинулся с заточенной алюминиевой ложкой на прапорщика Гусева. Сволочь! Ведь именно Гусев ему в камеру постоянно чай носил да и продукты по мелочам гоношил, чтобы питание у этого баклана было поразнообразнее. Гусев, конечно, среагировал, два зуба агрессору высвистел и по спине дубинкой приложился, а сам отделался лишь сорванным с правого плеча погоном.

Равиль знал, что зек — существо непредсказуемое, не зря же любой зек внешне походил на человека. Как человек он обладал речью. Ну, простейшие эмоции присутствовали; сами знаете, — пожрать, выпить, обидеться, соврать, даже подобие любви среди них существовало. Правда, была она какой-то кособокой, односторонней, даже ущербной — ведь нельзя же признать нормальным, когда заключенные ведут любовную переписку с женщинами, живущими на воле, а в камере при возможности предаются однополой любви.

Со временем у Равиля даже чутье определенное выработалось. Даже не чутье, а способность определять сущность человека по окружающему его ореолу. Хорошие люди были обычно окружены нежным голубоватым сиянием. Квартирные воры имели розоватый ореол, словно стыдились своего занятия, за которое им обычно давали срок. Грабители, убийцы и другие лица, склонные к насилию, имели коричневатый ореол, чем-то похожий на засохшую запекшуюся кровь. Разная шушера вроде бакланов, отбывающих наказание за хулиганство, светилась цветом морской волны — пенистой, бушующей, как их неспокойный характер. А вот мошенники различных рангов выглядели очень живописно — ореолы у них были разноцветными, как лоскутное одеяло тетушки Заримы. Как ни странно, у начальника тюрьмы подполковника Халяпина ореол тоже оказался многоцветным, но Равиль мнение о начальстве держал при себе. Пусть светится, как ему нравится!

Жизнь Равиля была однообразной и другому человеку показалась бы скучной, но Равиля она вполне устраивала. Из зоны в город он выходил редко, там ему не нравилось. Слишком пестрым казался ему окружающий мир, а засилье разнообразных человеческих ореолов быстро утомляло. Водки он не пил, женщин сторонился. Или это они сторонились его? Как бы то ни было, через некоторое время Равиль попросил разрешения время от времени ночевать в зоне. Ну, не хотел он мотаться несколько раз в неделю через весь город. В Приканалье у него имелась девятиметровка с подселением в старом двухэтажном доме, который еще немцы строили. Но в квартире этой Равиль чувствовал себя неуютно, и в соседях у него жил старый пенсионер, который тащил в дом все, что на свалках находил, а потому и запах, если его можно было так деликатно назвать, в квартире стоял соответствующий. Бомжатник, а не квартира! У начальства Равиль числился на хорошем счету, и ему разрешили. Нет, камеру ему не выделили, камера ему была не по чину, не вор в законе, чтобы в персональной камере жить, а вот довольно уютную комнатку во флигеле, где располагались прачечная с одной стороны и хлебопекарня с другой, он с разрешения начальника СИЗО занял. На стене повесил фотографии родственников, между ними портреты Горбачева и Ельцина, а напротив них плакат с изображением полуобнаженной Мадонны. Можно было, конечно, повесить и плакат другой певицы, все одеяние которой состояло из бус, но, по мнению Равиля, это уж было слишком. В конце концов, тюрьма не бордель, а Равиль